Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Яблочный перезвон

 

Антон Стругов

 

Как мы уже упоминали, на Х съезде было принято решение о запрете фракций... На противоречия, касающиеся этого решения, обратил внимание Е.А. Преображенский - старый большевик, экономист-теоретик. Он считал, что прежде всего угрозе подвергается демократический контроль, революционная гласность.

Л. Белади, Т. Краус. СТАЛИН.

Ни Сталин, ни его сторонники не могли противостоять светилам в рядах оппозиции, которая в лице Троцкого, Каменева, Преображенского, Пятакова, Смирнова, Смилги и Радека имела искусных теоретиков, талантливых экономистов и острых публицистов.

С. Коэн. БУХАРИН.

Евгений Алексеевич Преображенский - один из немногих, кто на допросах не оклеветал себя и своих товарищей, поэтому власти, видимо, не сочли возможным дать ему роль в тщательно отрепетированных спектаклях.

А. Верижников. ПАРАДОКСЫ ЭКОНОМИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ Е.А. ПРЕОБРАЖЕНСКОГО.

 

Какую цель, подобно вожделенной дичи к господскому столу, преследовал он все эти томительные и одновременно буйные годы? Жил, как в лесу, среди зверья и опасностей. Скрытность, маскировка, осторожность. Рядом знакомый сапог, точный прицел, властный оскал . Выследить, добыть и принести хозяину. То, что надо.

А надо - что? Верно, на такой вопрос не ответил бы и сам Господь Бог. Хотя как знать! Большую часть жизни он, Евгений Алексеевич Преображенский, социал-демократ с дооктябрьским стажем, отвергал Божественную волю. Так ему ли судить?

Более всего на свете хотелось избавить трудовую родину, малую и большую, от гобсеков и ротшильдов, эксплуататоров всех мастей и оттенков. Но вот хотелось ли такой - такой "большевицкой" - России. Содержание утеряно, утеряно безвозвратно. Ему вспомнились долгие зимние вечера в родном Болхове на Орловщине. Вместе с друзьями по словечку, но взахлеб слагали будущее. Не будет гниющего и отживающего свой век царского режима. Грезилось о днях торжества... Вот они, молодые подпольщики - укрыватели тайнописей и пропагандисты, бомбисты и экспроприаторы - наконец управляют бывшей империей. Бывшей ли?

Мечты, мечты... Грозное, ныне модное усилиями иных комборзописцев словечко "бюрократ" , кажется, оправдывает все огрехи. Социал-демократия завершила свой длинный разбег и ... растворилась в неизвестности. Нет, только не расписываться в собственном бессилии, лучшие и сильнейшие!

Но как управлять страной с помощью бюрократов? Как строить бесклассовое общество, когда тебя обступают рвущиеся к власти чиновьи хари! Может, всем дать пожизненные пенсии? Или в морду, в морду. И набрать новых, честных, молодых и - слово какое! - честолюбивых. Такие любители - нет не собственной чести (это раскрошилось в изведенном пулей, голодом и сарказмом дворянстве), а увертливого умения честь отдавать и получать, - такие любители опять же ввергнут страну в хаос чинодральства и лизоблюдства...

Евгений Алексеевич с грустной досадой звякнул ложечкой о стакан. Чай был жидковат, совсем не под стать члену президиума Комакадемии, члену коллегии Наркомфина, члену... тьфу, и где только не члену! И все-таки он не научился - нет, не желал! - заискивать перед интендантами. Попьем и такого... Глоток, другой - теплая волна схлынула ниже, распыляя энергию по всему телу. Эх, сахарку бы!.. Ядреный кусковой, долго не переводившийся, оставил лишь сладкие крошки-последыши.

Горячее питье сделало свое дело: мозг оживился. Можно было приниматься за так долго вынашиваемую книжку. Да вот еще - сгрудившиеся бумаги. За два последних дня мудрых "исходяще-входящих" набралось столько! Казалось, видавшая виды широкая столешница зеленого сукна стыдилась обнаружить свою, незрелую во всех отношениях, поверхность.

Дверь чуть приоткрылась. В кабинет заглянул паренек. Это был курьер, бывший беспризорник, умница, быстро притершийся к чиновной суете. "Держит нос по ветру", - усмехнулся вдогонку тягостным размышлениям Преображенский.

- Евгений Алексеевич, за почту распишитесь.

- Чего стоишь на пороге. Заходи, садись, Артемка.

Резким росчерком Евгений Алексеевич отмахнулся от очередного столоначальнического предписания. Развели тут... Крючкотворы... Не доверяют... Самих скоро на крючки подвесят, сукины дети. Некоторая послечайная умиротворенность вмиг исчезла. Он ощутил горечь. Внутреннюю. Глубоко скрытую, как и вся душевная жизнь бывшего - бывшего ли? -подпольщика. Снизу живота впрыснулась колющая пена. Не зря толкуют - нервы беречь прежде всего.

 

*******

Паучок медленно, по крохам, преодолевал блестящую на солнце ножку стула. Еле заметное серое тельце его чуть подрагивало при каждом срывающемся подъеме. А он все карабкался и карабкался. Восвояси торопился. Шлеп-пошлеп... Выпрастывая одну за другой тонюсенькие ножки, клеил их к дереву - упорно шагал вперед.

А на сиденье его ожидало еще молодое, но уже дряблеющее от чрезмерной конторской надсады тело. Брюки в чуть светлеющую полоску елозили по обтрепанной обивке, ноги сгибались и выпрямлялись при каждой задумчивой остановке руки. Суконная зелень стола с пятнами чернил была завалена бумагами. Иные заботливо рассортированы, иные свалены в общую бесформенную стопу. Прочие даже осели на пол.

Угловатые ниточки-конечности не сдавались на милость гнутой деревяшки. Две бусинки с едва различимым крестиком зависли под лекальной поверхностью, любовно отполированной заморским мастером. Скольжение почти прекратилось, когда обозначилась верная дорога в трещинке. Дерево рассохлось, лак облупился и можно было без особого труда проскочить несколько сантиметров. Маленький путешественник, однако, медлил, оценивая преимущества или, может быть, скапливая силы для следующего, более трудного, марш-броска...

 

*******

Евгений Алексеевич резко встал, скрипнув еще добрым, хотя и видавшем виды стулом. Мебель вся здесь была достойная, только вот поменявшая на своем веку дюжину-другую владельцев. А и нынешний обитатель комнаты, определенно, не последний. Ну, что же, и очередному заседателю - табурет-привет!

Непонятно резко кольнуло в боку, когда Преображенский потянулся на верхнюю полку полуоткрытого шкафа. Чистой бумаги там не оказалось. Пришлось дойти до второго, низенького шкафчика, растирая ноющее место. Ага, тут была неисписанная стопочка желтоватых листков. По краям уже побежали мохристые волны, а на первый кто-то ляпнул пару клякс. Да это было неважно. Гораздо больше заботила чернильница, удивительным образом опустевшая (а дельного писано так мало!) за последние дни. Опять в казенную часть, опять расспросы, опять ехидные замечания. "Вы, Евгений Алексевич, подлинный талант земли русской... Вам бы писателем родиться, а не ответработником... Как ваш новый опус поживает?.." и прочая-прочая суетная словесная шелуха.

А все же за чернилами придется сходить. Иначе некоторая легкость мысли, посетившая впервые за последние дни, может улетучиться, вновь уступив место тягостному, донельзя грустному безмолвию. Это становилось почти заячьей привычкой. Даже среди своих - братцы, мы же все за Советскую власть! - молчание страховало тебя золотым запасом от несчастного случая обмолвки.

"Ах, черти! Не бывать по-вашему. Посмотрим, что вы скажете. Теперь моя теория, слава Богу, по прочности сравнима с марксистским катехизисом... Ай, заладилось: черти, Бог, катехизис. Всякая потусторонщина лезет не к месту. В детство что ли клонит?"

В отрочестве все было проще - поповское воспитание. Суеверия прочь, даешь православную веру во всей ее кристальной чистоте. Слезы были, посты, куличи, новые сапоги на Пасху...

 

*******

Ложбинка оказалась с секретом. Прилепившись к древесному отлупку, паучок никак не ожидал подвоха. И вот тебе раз - стружечка спланировала, и он провис на паутинке брюхом, от неожиданности скручивая ножки. Под ними не было твердой основы. Живое творение природы почти бесплотной тенью висело в воздухе, пружиня из стороны в сторону. Влево-вправо, влево-вправо... Понемногу болтанка стихла. Надо было продолжать нелегкий путь наверх.

Взлетев по распрямленной паутинке, махонький, но настырный ползун вновь уперся в так и непреодоленную расщелину. Не решаясь повторять ошибку, он перекочевал на более гладкую, но без подвохов, поверхность. Теперь ступать приходилось осторожнее, оставляя за собой совсем уж малые отрезки. Но, главное, движение не отзывалось срывами и вертикальный марафон вполне мог завершиться победой.

Близость финала обнадеживала напрасно. Оглушающий скрип и одновременно резкий подскок всех четырех оснований буквально потряс хрупкое нутро марафонца. Потеря в расстоянии ужасала - он был отброшен чуть не к стартовой отметке. Совсем было настроившийся сменить изменчивую вертикальность на устойчивую горизонтальность, паучок отчаянно задрожал. В нем заговорил спортивный азарт: не сдаваться - вверх и только вверх!

 

*******

Потянувшись за чернильницей, Евгений Алексеевич краем глаза зацепился за свежую "Правду". Артемка принес и "Известия", но главная газета страны все же важнее... В ней-то чаще всего и появляются всяческие гнусности против оппозиционеров. Хотя какие они оппозиционеры! Разве что желают вдолбить в головы таких, как Бухарин и Сталин, всю правду о положении дел в стране. А значит и стратегические планы подкорректировать. Но аппарат есть аппарат. Тут Кобе в хватке не откажешь. Все у него, будто куклы на веревочках. Разобьет троцкистов, а потом что? А, Николай?..

Ты, Николенька, некогда бывший моим соавтором, залепил хорошую оплеуху. При всем честном народе. "Новое откровение о советской экономике или как можно погубить рабоче-крестьянский блок" - ну и название, прямо тошно становится. Сначала в "Правде" эту гадость про меня напечатали, теперь в "Большевике".

Евгений Алексеевич прикрыл глаза. Строчки, словно только что увиденные, замелькали тезис за тезисом. Наверное, можно согласиться вот с этим. Ну, а здесь полная бессмыслица. И тут мимо цели. Почему такой отвратительно-саркастический тон? Во враги меня, Николай, записываешь? А помнишь "Азбуку коммунизма"? Было это, кажется, только вчера. Руки Евгения Алексеевича почти ощущали желтоватый книжный лист...

Мелкий, нонпарелью набранный, текст не давался глазам. Наверное, от усталости. Вчера выступал перед солдатами. Речь получилась не очень зажигательная, можно сказать, вялая. Зато содержательная - были даже ссылки на марксову политэкономию. Все-таки отличная книга - "Капитал", хотя больно заковыристая для простецкого солдатского ума. Крестьяне, они и на фронте лишь по лаптям да сеновалу слезу пускают.

Так, так... Параграф 92. Название пришлось изменить, Николай настоял на слове "борьба". Впрочем, скорее всего, правильно. Сейчас и слово должно сражаться с "контрой". Ну-с, "Борьба с религиозными предрассудками масс". Первые абзацы поправлены. А вот этот, дописанный, надо снова сверять.

"Но борьба с религиозной отсталостью масс должна вестись..." Нет, мне, и вправду не снискать лавров хорошего стилиста. Ну, пускай уж, остается так. Время дорого. "...вестись не только со всей энергией и настойчивостью, но и с должным терпением и осторожностью." Вот, именно осторожностью, только заменить бы "должным" на, может быть, "неустанным"? Или - нет. Галочку на поля, продолжим.

"Верующая масса является очень чуткой ко всякому оскорблению ее чувств, и насильственное внедрение атеизма в массы, соединенное с насилиями и издевательствами над религиозными обрядами и предметами культа, не ускоряет, а задерживает борьбу с религией." По сути-то все верно. Но отчего же душа к этим строчкам не лежит. Надо еще с Фролычем посоветоваться, как это по-типографски лучше выделить. В теперешнее издание, верно, уже не поспеть. Армия движется. Типография политотдела должна отпечатать к ноябрьским праздникам. В лучшем случае...

До слезной рези в глазах припомнилось Евгению Алексеевичу то осеннее корпение пятилетней давности над гранками "Азбуки". Писано напару с Николаем. Его по преимуществу и считают автором, он - мастак на литературные сюрпризы. Сколько же изданий выдержала эта, сложенная на лету, книжка! Пяток, наверняка. Больше никто всерьез не осмелился разжевывать простому мужику программу партии. А они с Бухариным взяли, да и расписали все как на духу. Верили, верят... Будут ли верить?

Какие странности преподносит судьба. Вера, оказывается, всякому человеку нужна. Будь он христианин или коммунист. Конечно, коммунистическая вера выше: с наукой дружна, прогресс всего человечества отстаивает... "Ох, чего это тебя, Женя, на лозунги потянуло. Не перед сермяжными солдатиками, стало быть, стоишь."

 

*******

Многоножец задумал вскарабкаться по другой, устремленной ввысь, деревяшке. Она не походила на выгнутую культяпку спереди. Эта была ровной, крепко подпиравшей красивую резную спинку. Тут уж осечки быть не должно. Ну, а если... Что ж, придется оставить дрянную затею. Паучок подогнул ножку. Будь у него часики, можно было предположить, что он сверяет время: за сколько удастся одолеть ровную, но скользкую дорожку.

Но - нет, это просто разминка перед ползом на длинную дистанцию. Считаем: раз-два, три-четыре... Еще бы пару раз сигануть по слюнявой ниточке вверх и сброситься вниз. Нет уж, это явно лишнее. Нечего зазря силы транжирить. На дворе зима, в комнате плохо натоплено. Этак вовсе без конечностей остаться можно.

Низ стульной ножки раскрошился. Самую малость. Но взбираться было легче. Бусинки-мохначи от радости даже несколько повременили с разбегом. Приятно, когда тебя понимают. Хоть кто-нибудь. Пусть и эдакая дубовая болванка.

 

*******

С Мишкой они были приятели не-разлей-вода. С кем и мог поделиться своими горестями и радостями Женька, так это с Мишкой. Вмести ходили в церковно-приходскую школу. Главенствовал здесь Женькин отец. Священник местной церкви, он внимательно доглядывал за ребятней. Если надо - говорил с тятьками и мамками. Скажет, непременно теребя бороду, что надоть вашему сынку иль дочке не пропускать занятия. Отстанет - не переведем, неучем вырастет. Кто соглашался, а кто и нет. Знамо дело, ответствовали, ремеслуха против буквиц и цифирек ваших, что обух против плети.

Мишкин отец тачал сапоги, латал онучи, чинил бахилы. Да и по столярной части был мастер неплохой. Не везло только ему. Родителей рано лишился. А тут еще жена хворая с младых лет, трое ребятишек. Пить начал. Заказчиков растерял. В избе бедно. На хлеб-соль еще хватало, а с одежкой и обуткой... Не зря, подмечал Женька, говорят: сапожник и дети его без сапог.

В один из весенних дней навострились они сбегать на колокольню. Меньшей из городских церквей, где служил отец. Уже который месяц возились тут с мирно воркующими голубями. Гоняли всякую нечисть, вроде озлобленно-говорливого воронья. И помогали Семке-звонарю. Баловство вроде, а в душу запало...

Позже услышал Женька, как говорят о призывном, до самого сердца, раздергивании колокольного языка. Дин-дон, дон-н-н, дон-динь, динь-нь-нь... И сызнова... Малиновый голос. Ну, а почему не земляничный? Или чем плох яблочный. Земляничный ближе: родной землицей, с потом и кровью, отдает. Хотя и земляничный, а тем паче малиновый - уж больно сладко, а где острота страдания, боли за все убогое Отечество? Да и силы, твердости нет. Даванул мизинцем слегонца - пшик один, мокрота и пятна кругом. С яблочком кисленьким, исконным нашим плодом, не сравнить. Его крутой бок еще не всякий зуб проймет, а от долгого жевания - болезная оскомина.

Яблочный. Через годы так и определил для себя тот неизбывный колокольный болховский перезвон он - Женька, Евгений, Евгений Алексеевич. Эсдек, большевик, коммунист...

Семки, убогого паренька из недалекой деревеньки, в тот день не оказалось. Приболел малость, сказали старушки. И Женька с Мишкой принялись за свои причуды. Серую голубицу с белым крылом выпустили на волю. Подбили ей местные охальники недавно крылышко. А теперь - порядок, пару кругов уже делает. А этих ворон чего-то развелось. Камней на них не хватает. Кар-у-кар, ук-кар-кар, укра-л-л... Развопились, неладные. Кто, чего, у кого украл? Вечно они воду баламутят.

- Мишка, а ведь скоро Пасха... Давай до праздника этих чертяк вовсе изведем.

- Да пусть себе живут. Лишь бы голубям не мешали.

- Ты ж сам говорил. А теперь взапятки...

- Говорил-говорил... Чего пристал? Им тоже жить хочется. Ты Писание читал? Чем вороны эти не ближние наши. Всякая тварь, она тоже любви требует.

- Да, читал-читал, только отстань. Мне отец тоже так говорит. Только я не понимаю. В церкви - люди, почему ж мы гадов всяких почитать обязаны. Сам посуди, даже и людей подлых терпеть - мука. Ну это куда ни шло. Но живность-то эту, пауков, тараканов, ворон этих гадостных. В толк не возьму...

- Ну и бей, если хочешь. А я не буду больше.

Так они повздорили. Первый раз по-крупному. Помирились потом. Снова стали голубей разводить. А ворон больше не трогали. Так, шуганут, для острастки. И все.

С Мишкой было связано еще одно воспоминание. Глубоко запало. В ту же Пасху приготовили Женьке новые сапоги. Ой, красотища. Начистил до блеска. За порог, правда, до времени не пускали. В сенях потоптался и обратно поставил. И дернуло же его другу похвастать! А тот даже отвернулся, чтобы не зареветь. Обидно стало: отец такой умелец, а вот справить старшему новую обувку не смог.

Женька пришел в тот вечер насупленный. За столом молчал. А наутро матери новые сапоги принес - отдавайте, кому хотите, мол, а я не надену. Мишка - в старье, а я чем лучше? Узнав, отец долго тряс перед ним бородой. Гнев раскрасил его впалые щеки. Лоб побелел от напряжения: "не гневи Господа, сынок! Большой грех - перед Ним предстать не празднично, если краше можешь быть. Это Его заботами мы кормимся и одеваемся."

Пришлось в храм идти в новом. Но разорвалось внутри - не связать до сего дня. Правда-справедливость не восторжествовала. Ни тогда, ни после. Вскоре приятель детства Мишка растворился в море жизненной неразберихи.

 

*******

Паучок дотянул до середки многотрудного пути. И тут остановился. Старая рана вновь заныла. Карабкаться вверх стало трудно. Ножка стула вмиг преобразилась в этакую скользкую струну, натянутую до самого потолка. Огорченный, насекомыш затих, набираясь сил и смелости.

Он совсем почти отключился. Перед ним возник образ милого уголка за этажеркой, где одиноко пылилась старая паутинка. Добраться бы поскорее и зависнуть в ее спокойном уюте. Так нет же, по новой - эта колющая, выворачивающая наизнанку, боль. Уже не от раны, но тогда от чего? Может, он отравился? Или его отравили, решив выжить из укромного уголка? Какая чушь! У него нет врагов. А все эти тараканы, мухи?.. Но он просто санитар, он помогает природе.

"Где, где - природа? Здесь, в этом затхлом кабинете, сыреющем и плохо натопленном? И какой ты, брат, санитар? - в глубине крохотного тельца все настойчивее проклевывался въедливый голосок. - Ты, мил мой, нежеланный квартирант. Прихлоп-топ-топ и - нет санита - ха-ха-ха - ра!"

Теплую волну сменил холодный поток. Вроде опять огромный шмель кружил над его тенетами, а потом по-матросски отрывисто и грубо рвал их грузным полосатым брюхом. Кошмарная картина не отступала, затягивая все глубже... И вдруг мохнатые катышки сжались еще сильнее, из них выскочили усики конечностей. Паучок подтянулся - и оседлал неподатливую деревяшку.

 

*******

Преображенский с застывшим взглядом откинулся на спинку стула, совсем позабыв переложить прочитанную почту на высокую этажерку. Стоящая в углу, она была доверху уставлена всевозможными брошюрами, томами, фолиантами. На нижних полочках хранились газеты. Эти желтеющие простыни, густо усыпанные пыльцой типографской краски, приходилось бережно сворачивать, прежде чем пополнить архивную кипу.

Все чаще нынешний обитатель кабинета лишь пробегал напряженными зрачками свежий экземпляр. Все реже интересовался подробностями. Газеты не приносили добрых новостей. Кажется, они уже давно перестали быть всебольшевистскими, превращаясь в рупор узкого сталинско-бухаринского руководства. Рупор вождей, не в меру круто забравших на очередном опасном повороте российской истории.

А ведь тропка, указанная Марксом, уже было вывела большевиков в годы "военного коммунизма" на широкую дорогу воистину исторических преобразований... (Какие слова, а! Даже сам с собою он говорит лозунгами. Гм, привычка агитатора и пропагандиста.) А что ныне? На кулака молиться приказываете. Ладно, хоть, не на помещика!

У Бухарина как-то все шито-крыто выходит. Вроде, за социализм он ратует, а с другого бока зайдешь - с мелким собственником тискается. Ну, если крестьянина защищаешь, так скажи прямо - от марксовой схемы отходим (и от ленинской заодно). Теперь подавай нам деньги, капиталистическую конкуренцию. Ну и прочие прелести заморского житья-бытья. Крупным теоретиком еще зовется, учеников плодит... Одно сплошное вилянье задом. Да было бы перед кем. И Коба не оценит.

За грудиной тревожно заныло. Стряхнув минутную остекленелость взгляда, Преображенский потер повлажневшей ладонью бороду. И вспомнил о такой же привычке отца. Впадая в задумчивость, батюшка всегда теребил бороду. Была она гуще и длиннее. Правда, седеть начала так же рано, как и у сына.

Отцы и дети - извечная проблема. А не есть ли и весь человеческий прогресс лишь следствие этой титанической борьбы, этого мучительного преодоления, этого вселенского стыда, когда сын отрекается от отца. Нет, не хотел бы он, Евгений Преображенский, чтобы и впредь так было. Их поколение должно стать последним. Идущие вослед будут другими, светлыми личностями. Они поймут и простят своих отцов. Да, они будут другими - надо верить!

 

*******

Налегая всем телом на распластанные проволочки конечностей, паучок тянул спасительную ниточку. На всякий пожарный, мало ли чего приключится. Задрожит деревяшка и осыпешься вместе с крошевом из трещины. А так легче и надежнее.

Сколько раз выручала эта клейкая нутряная, от сердца идущая, ниточка. Сколько раз изничтожали паутинку, а она сплеталась вновь и вновь. Сколько раз, при падении, казалось, в никуда, выбрасывалась спасительная, прочная и гибкая, соломинка. Эх, сколько веревочке не виться - не будет ей конца.

Примерно вон за той заусеницей уже останется меньше четверти пути до сиденья стула. Со стула - на стол. И дальше, дальше, дальше.

 

*******

Евгений Алексеевич встал и примостил свежие газеты на привычное место. Поправил непоседливую книжицу. А, это провальный реформатор Каутский. Пора его отсюда - долой. Впрочем, пусть пока пылиться. Музейный экспонат. А когда-то схожие заграничные брошюрки заботливо утаивали от чужого ока. Ими зачитывались. Перелагали для рабочих. Что ж, социал-демократическое платье европейского покроя, видно, не по нашей разухабистой российской мерке сшито. Была сия литература подпольной, так и осталась. Хотя прятать повод уже не тот.

Ностальгия по юношеским вылазкам против жандармов, агиткам на заводах, тайным совещаниям, порой, охватывала безо всякой видимой причины. Вот и сейчас как бы думал о западных социал-предателях, а вышло - о российских друзьях-товарищах.

Подполье. Слово-то какое. Тут и крестьянская изба, и надрыв достоевщины, и целая эпоха уничтожения царизма. Сковыривания этого зловонного нарыва. На белом, чистом после деревенской баньки, пахнущем березовым листочком, народном теле...

И выскочило резкой искрой, как из огнива: а не станут ли скоро и его статьи и книги подпольщиной? Все жестче идет полемика. Разнородный шум-гам сменился резкими выстрелами в печати против несогласных с линией большинства ЦК. Ее противникам все труднее попасть на рабочие собрания. Развернулось самое открытое шельмование... Прежний бурный поток принципиального противостояния старых большевиков превращается в мутную лужу аппаратных дрязг. По капелькам, словно раскатившуюся ртуть, собирают комбюрократы власть.

Когда-то до хрипоты он спорил со Шляпниковым, доказывал, что нет в новой России прежней бюрократии. И утверждал: большевикам нужна железная дисциплина во всех структурах. Только так можно погубить гидру капитализма. Сначала внутри, потом и вне. Никакие демократические игры с рабочими, даже и в профсоюзах - недопустимы. Железные законы истории подвластны лишь стальным солдатам. Они исполняют свою ясную, без долгих слов, миссию.

Примерно так он думал и говорил. Шляпников кивал, а потом - за свое: рабочий класс должен сам управлять государством, без всяких там наместников, хоть и большевиков. Ах, Саша, его бы устами... Чувствуя, Преображенский не мог - все еще не мог - принять умом правоту этого, одного из немногих пролетариев, в большевистской "верхушке".

Преображенский сел и, провернув ключик в дверце тумбы, выдвинул нижний ящик стола. Здесь лежала памятная вещица. Она напоминала о тех боевых годах, когда все было ясно и просто. Вот враг, вот друг. Если сломишь врага, будешь вместе с другом строить новую жизнь. А потому - сражайся до последнего. Так здесь и выгравировано: "Сражайся до последнего!"

Браунинг этот появился у него на Урале, еще в девятнадцатом. Екатеринбург заполонили колчаковцы. Пришлось позорно, по-рачьи, пятиться к Вятке. Уралобком, где он был председателем, преобразился в политотдел Третьей армии. Символично, что как раз тогда, днями, отпечатали их с Бухариным "Азбуку коммунизма". Стало быть, само Провидение приравняло эту огненную штуковину к скромному перу.

Поглаживание стальных ложбинок и выступов вызывало в памяти картины гражданской войны. Убитые и раненые, свои и чужие. Вот-вот, чужие. Кто они? Солдаты - те же крестьяне, работный люд. А офицеры? Дворяне. Не все, понятно. Но много-много полегло молодых офицериков, мечтавших о достойном служении Государю и Отечеству. Они и не помышляли о братоубийственной бойне. Честь именитых родов, однако, сыграла с ними злую шутку. Присягая на верность одной державе, они вдруг оказались совсем в другой стране.

Ах, дворянская честь! Ты - воспета. Ты - оплевана. Верно, уже никогда ты не возродишься. А если?.. Мрачновато поблескивающий браунинг без обиняков намекал на недавний наглый вызов Бухарчика. К барьеру, Николай Иванович! Ваш отец, если память не изменяет, был дворянином? Так отмеряем положенное расстояние и сойдемся? До первой крови или...

 

*******

Мохнач дотелепал до разлапистой дужки, скреплявшей ножки стула меж собой и со спинкой. И тут его тяжелому взору предстал длинный рыжий гвоздь. Шляпка накренилась от ударов молотка в руке-неумехе. Всем своим видом стальной штырь, изрядно поеденный ржавчиной, предупреждал: "не трогай меня, а то выпрыгну вовсе". Правда, близость такого развития событий не пугала паучка. Ему-то что, это тот, на сиденье, кувыркнется.

"Эй, ты, наверху! Чего мебель не ремонтируешь. Или гвозди все у вас порастратились. Так, примотал бы веровочкой. Могу своей паутинки одолжить. Дорого не возьму. Но только натурой. А ты, того и гляди, мне еще керенками предложишь. Знаем мы вас, новых хозяев, жируете на прежних накоплениях. Сами толком ничего не создали. Только стулья протираете."

Ну, прямо целый монолог под занавес пьесы. Мог бы его паучок произнести, да не произнес. Другой мир, другие цели, другие судьбы. Другие ли?

 

*******

Гимназические годы в памяти Евгения Алексеевича застряли бедовым эпизодом. Задерганная троица юношей, перепрятывающих "нелегалку".

Под печкой, внутри, выложили потайную кирпичную стенку. Один камень выдвигался. Но не догадались, что хозяйка туда же засовывает кочергу. Когда в очередной раз там поместилось только полкочерги, женщина всполошилась. Позвала мужа. Но секрет не разгадали - стена как стена. Вокруг печки начались пересуды. Пришлось нагромождение разбирать. Кирпичи тайно побросали в воды Орлика.

На этом, к несчастью, не успокоилось. После переделки кочерга стала затыкаться под печь до конца - опять непонятно. Хозяйка сбегала за хозяином, все осмотрели с фонарем. Ничего не нашли: нечистая сила, видать. Говорили, виноват квартирант, что под надзором полиции живет.

Глупый случай! А сидит в мозгу острой булавкой. Вспомнишь: будто кто ковырять ей начинает. Подпольная литература, кочерга, нечистая...

Щемящая грусть, наконец, покинула пределы кабинета. Сия нежданная гостья все чаще посещала Евгения Алексеевича, мешая завершить полновесное, в книгу, продолжение той взрывной статьи. "Основной закон социалистического накопления" был выписан вполне в духе традиционного марксизма. Только вот ситуация в бывшей Российской империи ныне аховая. Оттого-то и выводы пришлось дать резче и рельефнее. Чтобы эти хреновы функционеры от большевизма поняли суть того, что они творят.

Кричат на всех углах, что идет возрождение деревни. Поможем ей, а потом и за индустрию возьмемся. Нате-ка шиш вам, а не подъем деревни. Грабите вы ее. Но - втихомолку, под звон литавр во славу русского мужичка.

Впрочем, как может быть иначе, если наша приказная, наша марионеточная экономика (все эти наркоматы, тресты, цектраны) только и признает, что силу приказа. Еще лучше, если наганом помахать. Выпусти весь национализированный сектор в рыночную стихию, так он через год концы отдаст. А мелкий хозяйчик возродиться, возрадуется. И пировать еще будет вместе с концессионером заграничным.

Так что никак нельзя спуску давать ни кулаку, ни зажиточному. Ну и за теми, кто к ним тянется - глаз да глаз. И брать с них больше и больше. Пусть идет "пожирание" частного сектора нашей социализированной промышленностью. Поднимать нашу индустрию горемычную надо. А то задавят капиталисты. Вот мы - оппозиция - за что стоим! Но мы прямо за это боремся, надрываемся. И говорим: делать надо шаг за шагом, не одним махом. А сталинские начетчики скрытничают, прикрываясь бухаринскими фразами. На словах - нэпмана обхаживают, деревню обогащают. На деле - ведут страну к невиданному прежде монополизму. Остается только проволокой огородить. Такая тюрьма народов, никакому кровавому Николашке не снилась...

Преображенский вдруг поймал себя на том, что внутренний монолог уже готов стать публичной речью. Губы шевелились, в руках ощущалось напряжение затаенных жестов. Сам он ходил из угла в угол без остановки вот уже четверть часа. Ладно, хватит. Самому себе доказывать азбучные истины смысла нет. Лучше разнести убогие бухаринские доводы во всеуслышанье. К барьеру, к столу!

 

*******

Паучку было не до игр и забав, а тут падшая пушинка навязалась в веселые спутницы. Невесть откуда свалилась. Ишь, заигрывает. И не стряхнешь, вот так - сразу. Надо потихоньку от нее отделаться. Видали мы таких игривых. Пфу, фтю, хуф! Нет, не хочет падать дальше. Прилепилась, окаянная.

Чем же приглянулся? Не красавец, обличьем не вышел. Иные брезгливо морщатся и норовят каблуком. Есть любители - в коробочку сушеным экспонатом запереть. Захаживает тут один такой, газеты носит. Руки у него, что грабли. Сидел, сидел, ожидаючи, а потом хвать за мохнатый загривок. Ойкнуть некогда было. Ладно, телефон зазвонил. Обидчик за трубку схватился - выпустил. Ранка только никак не заживает.

Уф! На силу паучок освободился от нежелательных уз. Замучался, притух. Да, так всегда под конец бывает. Сзади осталось, как будто, самое тяжелое. Но завершать начатое дело тоже непросто. Твердость надо проявить, твердость. Никаких колебаний. Никаких уходов в сторону. Вправо, влево - не для нас. Следуем прямым курсом.

Всегда ли курс этот самый верный?

 

*******

Удивительный человек Валентинов. Стародавний социал-демократ, он никогда не испытывал особого пиетета перед большевиками и Лениным. Спорил, доказывал, настаивал. А сейчас вот трудится в газете ВСНХ. Отчего, почему? Деваться некуда? Так ведь, не приполз на коленях в гражданскую. Тогда куда хуже приходилось. А тут работает. Пятаков говорит: поверил в НЭП. Ну и дурак! Ненадолго вся эта петрушка с частником. Правда, если оттеснят от власти "левых", все вообще пойдет кувырком. Никаких обсуждений, споров, коллегиальности, знай выполняй приказы Одного.

Пятаков сказал, что Валентинов даже униформу не сменил. Как ходил "господином" при царе, так и ходит. Котелок он носит, чудак-человек. Видно, из принципа. Не вертится как флюгер. Даже в мелочах. Хотя какие это мелочи: нынче человек в котелке и не человек вовсе. Другое дело - кепка. Как водится, моду и образ жизни определяют вожди.

Не желая того, Преображенский внимательно, без тени улыбки, выслушал в прошлую среду болтовню Пятакова о своем подчиненном. Поведение Валентинова вызывало уважение. Может от того, что сам Евгений Алексеевич все более попадал в зависимость от неких неведомых сил, вертящих нынче Россией по своему усмотрению. Теперь и старым большевикам требовалась осторожность. Но нет, никакой осторожности! Будь, что будет, а он выскажет все. Подробно. И без всяких там политических выкрутас. Плевать на Бухарина и его горластых учеников. Плевать на Сталина и его подобострастных приспешников.

Отложив несколько плотно исписанных листков, Евгений Алексеевич решил прогуляться. Скоро предстояло выступление в Комакадемии. Но прежде надо передать тезисы доклада. Очень славно, что сегодня так быстро все написалось.

Он переложил листы в папку и стал наводить мало-мальский порядок на столе.

Досадно, но зацепил рукавом подстаканник. Тот вместе со стаканом перевернулся, забрызгав чистые листы. Уж лучше бы - какой циркуляр. Все равно его в корзину. А нетронутую бестолковыми письменами белизну стало жалко.

Питейный прибор был водружен на свое обычное место в ящике книжного шкафа. Закрывая створку, Преображенский засмотрелся на солнечный блик. Крохотное солнышко переливалось на подстаканнике. Ба, да никак это Лев Давидович подмигивает старому товарищу-фракционеру. Фу ты, почудится же такое! Ну уж очень знакомым профилем этот завиток представился.

Гордясь своей твердостью во взглядах, Евгений Алексеевич все же вынужден признать - ухмылка Троцкого по делу.

"Как же, как же, товарищ Преображенский! Никуда вы от нас не денетесь. И идейку нашу перманентной революции, все одно, признаете. А иначе, какой марксизм! Столпы и предвозвестники что писали? То-то: социальная революция возможна только в высокоразвитых капиталистических странах. А если какая-нибудь там дикая Россия полезет поперед, пускай ее. Только без поддержки передового западного пролетариата ничего, братья-славяне, у вас не выйдет. Ха, против "Капитала" не попрешь!"

Старик в своем репертуаре. И прав, как ни посмотри. Но это не повод раскиселиваться. Сомнения, они, конечно, есть: по-марксистски ли? Но раз взяли власть, надо ее защищать. И строить, строить, строить. Новые города, электростанции, заводы. Главное, Россию поднимать. О мировой революции пусть другие радеют.

 

*******

Вот уже чудится паучку его паутинка-перинка, сладкий ужин из припасенной мошки. Но надо еще перемахнуть - легко сказать, перемахнуть! - через массивную столешницу. Ничего-ничего, как-нибудь. Взобрался же на стул этот окаянный.

Но что такое?! Огромная тень. Совсем близко. Бесплотная, она нависает. И, тяжелеющая, опускается.

Неимоверная тяжесть!!!

 

*******

...Впервые округлая, и от того, верно, более кумачово-кровавая, дата переворота - "нашего Великого Октября!" - обернулась для Преображенского изгнанием. Старого большевика выперли в шею из невиданно разросшейся всяким отребьем партии. Партии? Нет, тайной секты, возвеличенной до "ордена меченосцев".

Евгений Алексеевич оказался далеко от Москвы, в ссыльном Уральске.

Блудный поповский сын, кающийся теоретик оппозиции. Он еще многое успел сделать на этом - белом? красном? черном? - свете. Два раза, торопливо стряхнув прах троцкизма, возвращался в партийные ряды. В третий (а Бог любит Троицу) не удалось. Растоптали. Новенькие сапоги молодых строителей коммунизма.

В ту первую высылку он недолго горевал, черпая силы в переписке с другими изгнанниками. И, наконец, совсем утешился, обзаведясь... граммофоном с пластинками. На одной из них переливались колокольные звуки российских соборов. И - оживали картины жизни маленького городка в Орловской губернии. В пору самого-самого яблочного на всей земле перезвона!

Октябрь-ноябрь 1998 года.

 

Вверх

Copyright © 1999 Ural Galaxy