Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Янамов, стреляй!

 

Антон Стругов

Дорога тянулась нескончаемой белой лентой. Старенький вездеход изрядно потряхивало. Лавки были крепко привинчены к обитому матовой жестью полу. Но всем нам - трем пассажирам - приходилось крепко цепляться руками, упираться ногами, дабы избавиться от обширных синяков.

Так или иначе, но мы двигались через заснеженное беспутье. Все дальше и дальше на уральский север, где нас ждала встреча с одним из малых поселений манси. В этом прежде других был заинтересован я, корреспондент областного радио. Знать, нечастый гость в такой заповедной глуши, что меня снарядились сопровождать два районных начальника...

Канунные приготовления в дорогу завершились поиском подходящего баульчика. Сначала выбор пал на дипломат. Удобный своими твердыми боками, он всегда надежно хоронил хрупкую аппаратуру и журналистские блокноты. Но видал такие командировочные виды! Поиздержался, прямо скажем. Следующий претендент - полиэтиленовый пакет, по объему в самый раз и крепкий с виду - на поверку оказался хлипковат для веса суточной провизии.

На шкафу, на самой верхотуре, обнаружилась спортивная сумка. Купленная лет пять назад в Питере, по случаю завоза дефицитных у нас на Урале предметов гардероба, она нисколько не растеряла своей былой прочности. Некоторая обношенность от долгого лежания в дальнем пристенном углу даже придавала этому многоместному походному рундучку некоторый дорожный шарм.

Да еще, потом уже понял, корыстная мыслишка примешалась. Видимо, крепко застряло в памяти недавнее наше с пожилым коллегой из газеты удачное турне на прииск. Золотодобытчики поили-кормили нас, как на убой. В надежде на нашу к ним благосклонность. В дорогу рыбки копченой навалили. Даже мой опытный товарищ не впихал всего. А в мой дипломатишко вошло чуть...

Решив скоротать дальнюю дорогу, а заодно и журналистского материала побольше насобирать, решил я выведать разные геологические секреты, неведомые нам, жителям областного центра. Левый сосед мой - Николай Геннадьевич - не один год заведовал геологоразведкой в небольшом северном городке. И знал много диковинок из жизни местных глубинокопателей.

От рутинных вопросов о житье-бытье трудовых масс неожиданно перекинулись на тему неисчерпаемости природных кладовых. Камешки самоцветные, золото, нефть, уголек. Главный геолог называл цифры, комментировал, а я все старательно записывал на магнитофон. Надо было привезти несколько репортажей и аналитику - материала-то море разливанное.

Не всегда удавалось схватить звук разборчиво. Гудение, шум, скрип и лязганье. И встряхивало так, что микрофон на длинной штанге крутился во все стороны, то пролетая мимо моего собеседника, то смазывая по его смоляным усам. Шариковая ручка, мало того, что подмерзла, тоже проявляла излишнюю непоседливость. Линии иной раз выписывала такой кривизны!

Эх, кривизна... Очень даже выпуклое, словно создающая нужный объем линза, словечко. А в нем - вся наша профессия. Это я про себя и собратьев по перу. Нам, если задуматься, без умелой кривизны - где надо скругляющей излишне острые углы, а где надо их наоборот выпячивающей - нынче и не выжить. Прямота смысла и совести, на словах столь почитаемая нашими бодрыми наставниками, кажется, навсегда покинула пределы наших околосеверных земель. Со столиц что ли пример стали брать. Отчего ж?.. И раньше, в доперестроечные времена, все было шито-крыто. Собирался один материал, а выдавался совсем инаковый. И то сказать: надо, надо было на всех углах рапортовать о принципиальности, партийности, соревновательности. Иначе, а такое случалось везде, вылетишь из редакции.

По-настоящему почувствовать весь абсурд газетных рапортичек довелось в армейских рядах. На гражданке успел завершить первый курс журфака и через полгода службы, после учебки, оказался я в дивизионной газете, низовом звене армейской печати. Трудно с чем-либо, кроме кривого зеркала, и сравнить орган нашей дивизии "Ленинский путь". Бумага вроде туалетной, а оттиски на ней без поллитры не прочитать.

Зато - разудалое братство вольных офицеров и подневольных солдат. Офицерики наши ничегошеньки (совсем ни хрена!) не делали. Ни тебе строевой, ни разводов, ни дежурств. Ну покричат на нас, грешных срочников, если самим начальство жару поддаст. А так - спокойно обделывали свои делишки. Ну и мы старались от них не отставать. Хлестали водку, бегали в самоволки, спали всласть, в общем, скрывались от службы как могли. Единственная неприятность: по ночам, в авральном порядке, приходилось ревизорам с генеральскими лампасами ажурные приветствия печатать.

Писал в газету только я (для того, стало быть, и брали - и в типографии работник, и в редакции помощник) да еще один молодой лейтенант, почти мой ровесник. Писали очень просто - по шаблону. Вроде: "Рядовой П. с честью выполнил поставленную перед ним боевую задачу. Благодаря его самоотверженным действиям пятый взвод седьмой роты Н-ского полка вышел победителем соревнования в честь ...десят шестой годовщины Великой Октябрьской революции. Командир Н-ского полка подполковник Г. лично вручил отличившемуся воину похвальную грамоту и наградил недельным отпуском на родину."

Поскольку адресности никакой, то и подставлялись в такие сообщеньица любые фамилии и воинские звания. Наловчившись, даже мои сослуживцы по дивизионной типографии, весьма и весьма далекие от журналистики, излаживали десятки заметулек и посылали их в газету всей армии. Благо, гонорар капал исправно. Пару опусов опубликовали даже в окружном печатном органе. Один собственно мой, а второй за моей подписью настрочил какой-то бравый писака. Нештатных авторов, подать мне авторов, верно, визжал на него редактор с полковничьими погонами. Ну, и пришлось под свой материал мою фамилию влипить.

Ай-ай-ай, еще на одну любимую мозоль себе наступил - заавторство! Это ж настоящая песня эпохи первых и последних пятилеток. Как надо любить (а может, ненавидеть?) простого человека, чтобы за него писать всякую хреновину и за его ж фамилией тискать. Ну, к примеру, дифирамбы в адрес очередного кэпээсэшного генсека. Процентовка, как сейчас помнится, своя была на этих самых авторов из народа. На летучках разбирали, премии грозились лишить, если не выполнишь.

Для меня запевка народной песни с чужими фамилиями случилась в армии, а подтягивать ее пришлось в заводской газете. На этой почве небольшой конфликт случился у нас с новым редактором. Не сразу на рожон я полез, показал себя начальнице: что умею и могу делать. И вдруг, это для редактора вдруг - я давно к этому готовился, показал: что не желаю и не буду делать. Не захотел я за рабочих штамповать отклики на очередной, перестроечный, партийный клич. И сказал, мол, надумают они поддержать перемены - сами в многотиражку придут. Кандидат в члены партии, и это к пятидесяти-то годам, начальница не поняла моего перестроечного порыва. Намекнула, что рабочей печати такие работники, как я, не больно-то и нужны...

Вот и причудливые полеты пера и микрофона! Эх, кривизна...

В жестяной коробчонке вездехода был собачий холод. Может от того мой прямой разговор с районными чиновниками разгорался. От застывшей на века породы перешли к вечно зеленой фауне. Провожатые вновь пустились в объяснения. В иные годы манси, исконные жители здешних лесов, владели такими стадами оленей! А пушного зверья сколько было! Да и самих манси!..

- Стало быть, зверья меньше и... людей, - статный не по возрасту, до пенсии лет пять осталось, главный геолог откровенно призадумался. - Административные меры? А какие меры? Чем мы можем помочь?.. Уж больно баламутят и охотоведы, и потребкооператоры. Тут и пришлые охотники. А манси народ смирный, не бунтуют. Придут в контору, поворчат для порядка, потом мирно дела обсуждают.

- Всегда мы с ними язык общий находили. Ты не будешь этого отрицать, Николай Геннадьевич? - это в наш разговор вступил заместитель мэра северного городка, откуда мы и держали путь к манси. Сергей Григорьевич был коренастым мужчиной с волевым подбородком, чересчур для своего цветущего возраста располневшим и не в пример геологу малоразговорчивым.

- А как вы можете прокомментировать, Сергей Григорьевич, нынешнее положение, когда манси вымирают, растворяются среди пришлого населения? Не напоминает ли это колонизацию Америки? - мой вопрос прозвучал как-то отчужденно глухо в металлическом коробе вездехода.

Заммэра малость насупился на столь откровенную провокацию.

- Вы знаете, я бы так однозначно не оценивал ситуацию. Все гораздо сложнее и, как бы это сказать..., - вопрошаемый замолчал, подбирая нужное слово, а, может, просто вспоминая походящую к моменту идеологически выверенную "домашнюю заготовку". И понятно: от увлеченных гласностью служителей пера всего ожидать можно.

- Это смотря с какого бока зайти, - пришел на выручку геолог, оценив свою промашку. - В здешних местах, понятное дело, родовые угодья манси. И мы их утесняем. В некотором роде. Но мы ж им и заработок даем: леспромхоз платит за пушнину, ягоды-грибы. В школе детей учим. А лес?.. Рубим, не без этого. Так много его здесь. Потом и лесники как-никак заботятся. Опять же всякие геологические изыскания нельзя сбрасывать. Все на общее благо. Да вы посмотрите - приедем: живут они ничего себе. И радио, и мотоцикл есть. А без города чего б у них было?..

Одобрительная полуулыбка слегка тронула твердые черты лица заммэра. Он слегка кивал в подтверждение. На словах о значении цивилизации в судьбах малого народа машину так тряхнуло, что магнитофон повалился набок. Потом, выскользнув из цепляющихся за кожаный чехол пальцев, он грохнулся на жестяной пол. Микрофон со штангой уныло провис на моих коленях.

Пока я возился с магнитофоном, проверяя его работоспособность, охлажденные аккумуляторы сдохли напрочь. Дальнейшие ответы моих чиновных собеседников пришлось доверить замерзшим пальцам. Вышло, прямо скажем, не очень разборчиво. Но дома понемногу все восстановилось в цельный кусок авторского комментария.

За разговором наш двухчасовой путь до поселка свернулся, может быть, до получаса. Я и не приметил, как стопорнулись на высокой гряде. Геолог распахнул дверцу. Мы попрыгали в снежные барханчики.

Совсем близко ждали неказистые домишки манси. Направились к самому большому. Около него, издали завидев знакомый вездеход, выстроились взрослые и дети. Ребятишки оживленно суетились, мужчины выжидательно курили, за их спинами теснилось женское население.

- Здравствуй, Янамов, - в голос поздоровались мои провожатые с пожилым манси. Тот вежливо ответил и пригласил нас внутрь дома.

- Это здешний старейшина, - пояснил геолог, когда мы расположились вместо стульев на узких деревянных топчанах. - Он здесь верховодит. Совсем еще не старый, ему немного за шестьдесят.

- Тезка, ты бы корреспонденту рассказал, как живете, - обратился Николай Геннадьевич к старому манси. - Он, видишь, Николай Семеныч, к тебе и родне твоей за историями разными приехал. Чайку после, потом попьем. А то я вижу вы тут хлопочете. Давай сначала по делу.

- Дела рано, нада чай, - скупо отозвался Янамов. И продолжил что-то говорить женщинам. Голос у него оказался на редкость высокий, но с изрядной хрипотцой. На вид ему никак нельзя было дать его лет. Выглядел бодро, хотя лицо бороздили ломкие морщины. Чуть слезящиеся небольшие цепкие глаза и седоватый, неровно выстриженный, ежик - таким мне запомнился старейшина.

В то время, как шли хозяйские приготовления, мы прогулялись по поселку. Несколько жилых домиков, избушка на высокой - прямо сказочно-курьей - ножке со съестными припасами... Везде расставлена домашняя утварь, снаряжение. Поплся нам электрогенератор и мотоцикл "Минск" - те самые верхушечные плоды городской жизни.

А вокруг лесной простор, снежное безмолвие и пролысины гор вдали...

Завершив обход, мы расположились в доме Янамова. За бревенчатыми стенами завывал ветер, опушая заледеневшее оконце белыми хрусткими кристалликами, а мы грелись горячим чаем. Еще и сорокоградусную мои спутники привезли. Совсем немного, чтобы хозяева не обиделись. К чаю, кроме здешних стародавних магазинных запасов, мои провожатые достали колбасу, сыр, консервы и прочие, по местным меркам, лакомства. Хозяин оживился. Опрокинув полстакана, стал словоохотлив.

- К примеру, жить очень трудна, - тянул он своим хрипловатым голоском в наставленный прямо на него микрофон, - но мы эта, живем, ничего живем, к примеру. Толька оленя мала. Помер. Охотники ходили, оленя брали. Мы тоже ели. К примеру, нечего есть была...

Старый манси говорил, тихо и протяжно вздыхая, а я понемногу осматривался. Рядом с деревянным столом, грубо сколоченным и не раз подправленным, висел радиоприемник размером с ладошку. Работал он, если когда и работал, от батареек. Но, знать, было это очень давно - радио покрылось многослоем пыли. Верно, чей-то подарок, а с батарейками здесь никак. Так и болтается на веревочке вроде украшения этого небогатого - нет, по правде говоря, нищенского - жилища. На гвозде укоренился тетрадный листок с зазубренным краем. Ручки-ножки-огуречик-получился-человечек. Нарисовал, наверное, один из внуков Янамова. Вот календарь с заморской кинодивой Вероникой Кастро. Рядом на окошке в банках с водой репчатый, подрастающий зеленью, лук.

А в углу лежали... копытца. Скушали, видно, козлика, то бишь оленя. А копытца лежат себе полеживают в темном уголке деревянного домишки. Ждут своей очереди. В хозяйстве манси все сгодится.

- Живем мы, к примеру, восемь семей, - разохотился поговорить Николай Семенович. - Сыновья мои все в армии побыли, кто женился, кто нет... Невест нету рядом. Нада далеко, к примеру, идти. Многа километров. Где-та тридцать. Там еще манси живут.

- Тут прилично волков раньше было, - явно вспоминая первые наезды в поселок манси, ввернул Сергей Григорьевич, - а зверь другой ушел, и серых не стало. Не вру, а, Николай Семеныч?

- Ага, нету щас волка. Мала. Ходит далеко кругом. К нам боится заглянуть, - наморщинил улыбку старый манси, - сыновей моих боится. Летом толька по горам табунами ходят, оленей крадут.

- Сыновей? А тебя, хочешь сказать, не боятся? - Геолог повернулся к охотнику. - Ты в молодости, мне говорили, еще тот охотник был. Белку в глаз, медведя в капкан, ну и так - по мелочи - сколько всего. Рано списываешь себя на покой, Николай Семеныч. Вон, я вижу, и ружье свое рядом держишь.

- Ружье нада, в лесу живем, - Янамов подошел к полке и достал видавшую виды двустволку. Приклад был бережно перебинтован изолентой. Прошло оружие, видно, еще те жизненные перекаты! Боевая вещица.

- Больной стал, к примеру, - продолжал манси, - трудна в белку. В доме сижу. Раньше, ага, была дела. Медведя один раз брал. Тогда лес другой. Мы хозяева. А щас лося добыли. Одного. На одну семью, к примеру, на три месяца хватит... Охоты мала. Ягоды, грибы собираем. Унты шьем из оленьих шкур, продаем. В магазин денег нада.

С магазина разговор сам собой перекинулся на "огненную воду". Спиртовая болезнь сгубила не один мансийский поселок. Пьяниц много среди манси, не стал спорить Янамов. Видать, заметил он, манси выпить любят. Да и другая напасть: бегут молодые из родных мест.

Что, городские забавы слаще родовых угодий, допытывался я.

- Ага, теперь им толька телевизор, радио, - сухо, без сожаления, отрезал на мои расспросы старый манси. - Веру забыли старую. Шаман был очень давно. Тогда в горы ходили с ним. К нашему камню. Песни, к примеру, редка поем... Вот эта дела надо. Многа эта дела. Тогда будем петь, танцевать.

Янамов ловко щелкнул пальцем по кадыку и замолчал. Выпили, закусили. Разговор поддержали сыновья. Печали их были просты и понятны.

- Ружья не выдают, а старые - что? Давно уже пора на свалку. - Старший сын Николая Семеновича с ходу набирал обороты. Был он крепким парнем, с некогда короткой стрижкой, теперь торчащей тонкими клочками. Несуразицу в его обличье вносил и перебитый нос. - С лицензиями тоже никак. Вот и прячемся от егерей. Они ружья отбирают. Стадо пятьсот голов было. Теперь меньше ста. Волки съели много. А в лесу ничего нет. Все кедровники заняли пришлые охотники. Госпромхоз им выделил территорию. Лес вырубают. В кедровниках капканы, избушки понаставили. Приходиться за перевал ходить. Три дня пути.

- Вернули бы нам наши родовые угодья, - поддержал другой сын Янамова, много куривший, худой и высокий, с землистым лицом. - Тогда можно было бы здесь жить. Соболя, белку сдавали бы.

- Правда, сейчас в госпромхоз сдавать невыгодно, дешево, - вступил в разговор третий брат, малорослый, державщий стакан жилистыми, непомерно длинными, руками. - Раньше лес не рубили... За сезон по сорок соболей охотник сдавал. А теперь... Переведутся здесь манси... В город уйдут... С русскими смешаются...

Мои спутники активно не соглашались. Доводы были слабоваты. Думаю, и сами они, в глубине души, сомневались в будущности янамовского поселка. И только по чиновным соображениям говорили о поддержке администрации, новых установлениях, реальных возможностях наладить жизнь коренных обитателях уральского Севера.

Понемногу общее напряжение пошло на убыль. Мужского разговор, как водится, перетек в анекдоты и охотничьи байки. Что толку, сметливо рассудили хозяева, толочь воду в ступе. Хотя меня-то они хорошо загрузили. Районное начальство тоже особо не напирало. Обещано, дескать, вам - ждите.

Часа через два все пересуды пошли на убыль. Горячительное закончилось, да и провизии не так чтобы много взяли. Полегли на топчаны. Мне, как редкому гостю, выделили железную кровать...

Разбудил громкий шум. И зябко стало. Повернулся на холод - у двери морозный дух. Слышна беготня. С чего бы это?.. Совсем было поднялся, начал натягивать сапожки, и тут слышу сухой хлопок. Один, второй. Потом истошный крик: "Янамов, стреляй!". И рубануло грохотом снова, отрезало меня от них - тех, кто за дверью по морозу бегал.

А они там суетились не по прихоти какой, по необходимости - оборону держали. Это я, с трудом сбросив дрему, сам дотумкал. Из ружей по ком-то палили. Выйти, что ли, помочь? Да какой из меня, городского, помощник тут, в лесной глуши! Из автомата еще куда ни шло, в армии обучен, а двустволку вчера второй раз в жизни видел.

Нет, чего оправдываться, надо встать и выйти. Морально поддержать, постоять рядом. Отговорки прочь... Но липко-страшно вдруг. Стрельба совсем рядом. Волки? А то и медведь? Недавний сладкий сон напрочь вытеснили обрывки кошмарных фантазий. Рваная плоть, струйки крови. Бр-р-р...

Переборол-таки навороченную спросонья жуть. Шапку нацепил, к полушубку потянулся. Все еле как, руки как не свои. До двери добрел, толкнул ее... И тут навстречу, чуть лбами не столкнулись, шумно вваливается Николай Геннадьевич. Волосы взъерошены, полушубок набекрень, а улыбка до ушей.

- Ну, Янамов, ну дает! - Это уже заммэра, за геологом, в одном свитерочке.

- А чего? - Я теряюсь при виде их замерзших, но радостных лиц.

- Волка влет, в прыжке подхватил. А сын промашку дал. Во дела!

Легли не скоро. Почаевничали. Обмозговали происшедшее. Наконец, затихли.

Ворочаясь, я заснул только к утру. Поднялся последним. Когда вышел из домика, увидел трех мужчин, разглядывавших что-то большое и темное.

То был сбитый старым охотником зверь.

Огромный, хотя и с подведенным от пустой беготни по нагорьям брюхом, волчище распластался в бурой луже. Остекленевший глаз его угрюмо желтел солнечными бликами. Рана на груди смерзлась, но таки впечатляла. Когтистые лапы, еще ночью готовые вцепиться в любую жертву - зайца, оленя, человека ли - бессильно распластались на снегу.

- А сколько до него было? - в который раз интересовался Николай Геннадьевич. - И чего это сын твой, Николай Семеныч, маху дал? Не твое ружье, лежать бы кому из нас на снежку вместо этого... И откуда он только забрел?..

Сергей Григорьевич выразительно глянул на холодную тушу, покрытую грязной шерстью. Перевел взгляд на старого манси. Вслед за ним и я. Глаза пожилого охотника слезились. Он удивленно поглядывал то на нас, то боязливо - на убитого зверя. Так дети, редко балованные не то что дикой природой, а даже и зоопарком, рассматривают животное, заинтересовавшее заочно, по книжкам. Вот лисичка-сестричка, вот Топтыгин, вот царственный Лева. А как? А почему? А зачем? Папаша и мамаша только поспевают отвечать на недогадливую россыпь...

- Эта бешенный. Еще малым был, такога били, - Николай Семенович потер глаза. - Он, к примеру, сына шамана загрыз. Наш шаман ходил в горы, камень смотрел. Эта камень нашега рода, мы ходили давно-давно туда. Когда шаман вернулся, ружье зарядил и ждал. Долга ждал, к примеру. Несколька дней. Ночью волк пришел. И шаман его убивал...

Янамов замолчал, долго возвращаясь из детства.

- Я давно на волка не ходил. - Пожилой манси повернулся в мою сторону. Ага, к примеру, лет пять. Старый стал. Сыновья мои ходют. Прошлый сезон волков десять стреляли.

Из домика напротив вышел старший сын в самодельном коротком пальто, перешитом из шинели. На затылке потертая, но еще добрая пушная ушанка. Закурил, посмотрел в нашу сторону, и - мимо, бочком-бочком. Знать, не хотел обсуждать вчерашнюю переделку. Если б не его отец... Но первым стрелял сын. Наследник некогда большого мансийского рода. Сегодняшний хозяин здешних угодий. Завтрашний хранитель традиций. И промазал. Обидно, досадно! Досадно?..

Провожали нас в дорогу манси всем поселком. Всем четверым, считая и водителя, предложили по доброму отрубку оленины. Я заартачился, начал отказываться. И чего на меня нашло - почти знал, что предложат съестного. Запасливый, сумку взял.

И подумавши - а чего, от души принимают нас манси? Ну, и выпили они, закусили за счет гостей. Чего от подношения доброго нос воротить? Тем паче, отработаю я его своими радийными байками об их тужилой жизни... Кусманы уже нарублены, лежат - дожидаются. Вот и геолог с замом прихватили. Не первый, почитай, раз приезжают. Привыкли. Ну и мне нечего кочевряжиться. Тяжело тащить что ли? Зато месяца на три обеспечен, жена довольна будет...

Взять - не взять?

Последний аргумент - спортивная сумка. Был бы дипломат, тогда сомнений никаких: дескать, куда и складывать? А тут баул немалый! Не зря в такую даль приволок. Забрал я подарочек...

А все-таки до дома не довез. И жену не порадовал. Была у меня еще дорога в детский дом северного городка. Репортаж записать обещал главному редактору. Старая накатанная дорога. Всегда наши к сиротам заезжали. Вот и я - к ним. Приветы передал, победовал с ними мысленно. Да и оставил в ребячьей столовой оленинку. Осенние запасы на исходе, в самый раз пришлась.

Декабрь 1998 - январь 1999 года.

 

Вверх

Copyright © 2000 Ural Galaxy