Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Час княгини Марии

 

Поэма В. Блинова ценна тем, что на историческом материале она поднимает актуальные проблемы бытия:
"Не токмо день сегодняшний, не токмо -
День завтрашний сегодня сотвори!".

Юрий Лобанцев, поэт
(г. Екатеринбург)

"Час княгини Марии", сочетая лирику с эпосом, по силе воздействия на читателя может сравниться, пожалуй, лишь со "Словом о полку Игореве".

Роза Атлас, художник
(Израиль)

Поэма Владимира Блинова "Час княгини Марии" - основа для современного кинематографа, а также масштабного музыкального произведения.

Любовь Хлызова, поэт
(г. Полевской)

Владимир Блинов

Из дневника автора. Не первый год я - в научной экспедиции, изучающей архитектурно-исторические ценности Ростова Великого. Перед нами конкретная задача: с помощью геофизических приборов отыскать подземные ходы, пустоты, тайники, проверить многочисленные легенды и предположения. И вот - новые беседы с ростовчанами, чтение архивных записей, изучение трудов русских историков, раздумья над летописями. Снова и снова возникает имя княгини Марии Ростовской (в иночестве Евфросинии Суздальской), вдохновительницы грандиозного вечевого восстания, более чем за сто лет ставшего предтечей Куликовской сечи.

Снова и сновамысли наши переносятся в те годы тринадцатого лихого столетия, когда Судьба России указала мечом карающим на врага, когда поднялись русичи на первые битвы с Бату-ханом... По их следам шли мы, втыкая в землю электроды, к ним прислушивались, щелкая тумблерами, о них думали, записывая отсчеты и выверяя графики. Каждый день, от зари до зари, шаг за шагом, метр за метром. Последовательно, монотонно, методично. Нетерпеливо! Под сводами Водяной башни Кремля, где мы живем коммуной, зыбко качнулись тени Василька Ростовского и княгини Марии, дружинников князя Юрия и отчаянных ростовских звонарей... Углублялись исследования, начиналась поэма.

 

Вступление в Ростовский кремль

В лето одна тысяча девятьсот семьдесят девятое,
В месяце июне, в двадцать третий день
Мы, преподаватели, с парнями и девчатами
Прибыли в Ростов Великий.
День-нь-нь!
Зеленый бобрик скошенной травы,
Под белокаменными пряслинами
- голубая тень,
Башенки стрелецкие
- с левой стороны,
А направо
- звонница.
Динь-теле-бам-тень!
С озера Неро
- раскудрявый ветер
Дует-озорует, думает об одном:
Как бы раскачать бы колокол вот этот?
Бом!
Бом!
Бом!
И подернутый прозеленью
Темноликий Сысой*
-
Заговаривает прозою
То ли с нами, то ли сам с собой:
Дам-м-м вам-м-м дом-м-м. Бом!

 

ГЛАВА I
А дело то было во Шеренском лесу
(Вольное переложение Суздальского летописца)

В лето шесть тысяч семьсот сорок шестое**

Князь Юрий послал воеводу Дорожа,
Послал он узнать его, где супостаты,
И триста хоробрых с ним были в дороге.
И Дорож, вернувшись, упал на колени:
"Пропали мы, княже, черно бусурманов,
Кругом обложили!"

Услышав об этом,
Князь Юрий воскликнул: "Не быть кровопийцам!
По коням, хоробры, за Русскую землю!
За жен, за детей и за веру Христову!"
И вот Святослав, Всеволод и Владимир,
И князь Василько поднимали дружины,
Шеломы надели и в стремя вставали,
И спешно полки изготовили к бою.

Но свистнули стрелы,
Но кони заржали,

Но лес пылал,
Завизжали татары.
И лавой на наши полки налетели.
И зла была сеча.

Князь Юрий забыл про сомненья, печали.
На красном коне он, как Победоносец,
Копьем и мечом сокрушал бусурманов.
Но стрелы, как осы, в кольчугу впивались.
И сабля кривая пришлася по горлу...
И пал он на землю, не ведая срама.

- За князя! - вскричал Василько синеглазый.
И бились хоробры с удвоенной силой.
Взмывал Василько над татарскою ратью,
Он не оглянулся, не вздрогнул ни разу.
О, Русь, заступись же за милого сына!
(Во славу героев помолимся, братья.)
Аркан разорвать бы татарский на горле...
Но князя схватили, подмяли, скрутили,
Вели, измываясь, к Шеренскому лесу,
Где бросили наземь.
И станом раскинулись.
Ярый костер хищно крыльями машет.
Лошадь забили. Точат ножи.
Вот отхватили кусок от голяшки:
"Кушай, урус, ты в бою заслужил."
- Вороны кружат над трупами братьев,
Черной ордою поругана Русь,
Плачут сироты.
Пищу не брать мне
Из окровавленных рук!
"Чекмень*** тебе новый, а конь тебе лучший,
Под алой попоной
- белый айгыр****"
Саблю начистишь, землю получишь,
Будешь у хана
- первый батыр".
- Как ты, Мария? молился Василий,
Будь по плечу тебе княжества груз,
Дай тебе мужества, веры и силы,
Вырастут дети
- выстоит Русь.
Шатер колыхнулся, откинулись полы.
Хан появился.
Костер поутих.
"Что-то, мой князь, выбираешь ты долго,
А может, и вправду нам не по пути?
А может, поладим? Будешь в почете.
Князей, непокорных Орде, посеку!"
Он чашу с кумысом поднял и причмокнул,
Отпил два глотка, протянул Васильку.
- О, глупое царство, не пью ваше зелье,
Запомни, Батый, что народ говорит:
Пусть вы покорили и воду, и землю,
Но волю и Родину не покорить!

Князь чащу отвел, и кумыс расплескался,
Хан руку утер и в усы рассмеялся.

И тихо над станом снежинки кружились,
Батый, не мигая, на пламя глядел:
"Мне жалко, урус, что мы не подружились
Ты сам виноват, я другого хотел".
И смуглою ручкой взмахнув незаметно,
Как будто бы крошки смахнул со стола.

Якши, джихангир*****, - два нукера ответно.
В большом казане закипала смола.

То случилося в марте-месяце,
В марте-месяце, да во пятый день.
А одна жена боговерная
Все-то видела, все-то слышала!
Как ушли во поход татарове,
Вместе с мужем она тело князево
В сокровенном местечке упрятала
И хвоинками припорошила.

И Епископ Кирилл Василька признал.
И княгиня над князем заплакала.
Лицом Василько был красив. Он очами
Был светел с друзьями
И грозен с врагами.
Храбрый на рати,
Удачлив на ловах.
С боярами ласков.
А сердцем был легок!
И те, кто служил ему,
Ел его хлебы,
И чашу пивал с ним,
И знал его милость,
Не мог служить князю другому, узнавши
Любовь Василькову, его справедливость.
С ним Правда ходила,
Он Истину ведал.
Во многом искусен,
И много умел он.
Он в добрые дни посидел на престоле
На отчем и дедовом в славном Ростове.
А как он скончался, вы ведали ныне.
Он в песни ушел.
Он вернулся в былине.


ГЛАВА II
Видение княгини Марии

Из дневника экспедиции. Летопись повествует: после гибели Василька осталось на руках у Марии двое сирот. Борису едва исполнилось 7 лет, у младшего же, Глеба, первый зубок прорезался... Сегодня приступаем к детальному обследованию площади перед Успенским собором, где-то рядом - утерянный ход в усыпальницу погибших в битве на Сити...


Прибор назывался гравиметр,
Нарядный, как самовар...

А род Васильковый не вымер,
И сын уже на ноги встал.

Пикет, провода, электроды,
Уходит под землю разряд...

"Кому же остаться на троне?" -
Марии потупился взгляд.
Нет, сколько б ее ни просили
-
Не женское дело война...

Ростовские звоны, Россия!
Не наша ли это вина,
Что было забыто, забито,
Закопано, запрещено!...
И вот археолог сквозь сито
Шурует песок, как пшено.
На окиси стертой монеты,
На стрелах ли, на бересте
Мы жадно читаем, как дети,
И трудно копаем у стен,
Вчера нас тревожит и завтра,
Нелегок до истины путь,
Чем выше летят космонавты,
Сильней археологи
- вглубь.
Открытия крик прорастает
-
Склонись, рассмотри, не дыши,
Осмысли предел мирозданья,
Пойми безграничность души.
О, дайте мне, быта вериги,
В познанье взлететь высоко!

Видение было Марии:
Из гроба вставал Василько,
И, мертвые очи подъемля,
Перстом ее ближе маня,
Он вымолвил медленно-медленно:
'Ты помнишь, Мария, меня?"
Так было уже. Прижимает.
И ушко щекочут слова:
"Отныне ты будешь жена мне!"
И кругом идет голова.
Не сон ли?
Вот он уж
- в моленье,
На теплый взирает киот.
И снова
- пред ней ня коленях,
И белые руки ее
Целует он жадно, милует,
Кудрявой припав бородой:
"Ответь же, признайся, голубка,
Всегда ли ты будешь со мной?
Лицом ты красна и речами,
Что мало пожили, прости!
А дальше все будет печальней
-
Пусть примет тебя монастырь.

Убиты мои летописцы,
И глупы еще сыновья
-
В народе плетут небылицы
Про Муромца да Соловья...
Мария, любимая, Маша,
Воспой же
- мы жили не зря! -
Как пали дружинники наши,
Как кровью сочилась земля.
Ты мне под венцом говорила,
Что будем до гроба верны..."
В супруга вгляделась Мария -

Глазницы пусты и черны.
Лишь губы в улыбке смертельной,
Да пальцы в сапфирных перстнях,
Да волосы белой метелью
Над ликом его шелестят.
А солнце давно уже село,
И душит лампадный угар...

Вдруг резко зашкалило стрелку!
Но мутно глядит окуляр.


ГЛАВА III

Житие княгини Марии

ПОСТРИГ

(Из авторской “Повести о Кирилле Ростовском”)

...Наконец-то! Стукнула тупо щеколда, и увидели сквозь темень епископ Ростовский Кирилл и возница Яшка Осмеля, как спускаются по бело-синему заснеженному крыльцу терема две фигуры.

Туг же узнал Кирилл в первой крестницу свою, вдовствующую молодую княгиню...

И вспомнился ему сокровенный разговор с ней. Беседа та произошла в канун Сретения, во время причащения пребывающей в горе крестницы. Впервые за тяжкий год увидел епископ просветление на белом ее лице, трепет в очах, и даже румянец на ланитах Марии увидел.

- Исповедуй, исповедуй меня, крестный, в большом смятении нахожусь. Было мне днями видение!— проговорила она и замолчала, глядя прямо в глаза ему, как будто знала: ведает он уже обо всем и вот сейчас подтвердит.

Кирилл дал ей крест поцеловать, по голове погладил ласково, успокоил, как мог. Припала Мария к кресту, надолго приложилась, а когда отстранилась, увидел Кирилл, что не пришло еще к ней полное успокоение. Ресницы опущены, ноздри тонкие побледнели, расширились, вздрагивают нервно, как будто бежала дева и отдышаться не может, загнанная.

- Было, дочь моя, было. И не видение токмо -знамение для тебя и для града нашего! А может... и для Отечества? Что говорил Васильке тебе?

И обрадованная угадыванием сна ее, бреда ли, взаправдашней ли беседы с милым сердцу, жарким другом ее Васильком, быстро заговорила Мария, стараясь все сказать, все выплеснуть из души, не позабыть и малости.

И Кирилл взволнованно заходил по клиросу, размышляя и растолковывая для себя и для крестницы сон ее.

- Во-первых, молебен отслужим, Мария, по убиенным ни Сити, вторая година скоро, сама и закажи молебен, от тебя пусть исходит. И прихожанам это будет радостью - не истреблен русский дух иноплеменниками. А во-вторых... он помедлил мгновение, искоса взглянул на княгиню,— обдумай, Мария, с монастырем-то. Боюсь я - опасное для тебя время, не только баскаки, наши-то людишки совесть теряют. Не ровен час... Ты молода, терем - нс крепость. Давно уже думаю, как укрыть тебя. Сон-то - в руку! Ты, крестница, книжному делу учена, ум тебе Богом не бабий дан. С описанием же наших лет, сама знаешь, худо стало. Воспой подвиги братьев наших, опиши их святые дела. Разумею я - надолго иго бусурманское на Руси.

- Смогу ли, крестный, одолею ли?...

- Только тебе и по разуму, и по чувству, Мария. На себя не могу брать сию обязанность. Мое дело-веру в соплеменниках укреплять, внушить им смирение, отвести руку от кровавого греха. Да и на виду я у баскаков.

- Я ведь и сама, крестный, давно об обители думаю, в миру мне не место. Другого супруга после Василька окорадостного мне не будет. Но как же дети мои?

- О детях не беспокойся. Мамки за ними глядеть будут, верных людей приставим, книжные поучения сам им дам. А ты наведываться будешь...Придет время - свой монастырь оснуем, недолго уже. Сборы по другим монастырям идут, нам с тобой вклад внести надо без скупости, большой вклад. Сейчас иди, Мария, обдумай все.

- Василько мне сказал уже слово верное, а я ему поклялась, когда ты венцы на нас надевал. Да малютка ведь у меня! И Борька еще несмышленыш.

- Не торопись, Мария, может, и замуж выйдешь, никто не осудит тебя, и я слова супротив не скажу, ты молода...

Долго смотрел Кирилл сквозь узкую кованую решетку вслед Марии, на фигуру ее ладную, туго схваченную в талии борчаткой, статную поступь княжескую. Вот подошла она к кошевке, где ждала ее мамка, легко, по-девичьи, юркнула под ягу.

Тронулись лошади и тут же скрылись за оградой. А он все смотрел на следки на заснеженной паперти, что оставили ее красные сафьяновые сапожки, все смотрел...

***

Сам отъезд и решение княгини принять иночество в тайне хранились. Кроме их двоих, только мамка Парашка знала. Не хотела оставить ее Мария, да и надежным стражем она была - росту мужицкого, за отворотом рукава - ножик носит. Однажды видел Кирилл, как Парасковья на княжеских конюшнях помогала дворовым людям корову резать. Человечишко промахнулся, не попал корове в сердце-то, корова - биться, трубный крик подняла, так Парашка выдернула у мужика нож, матюгнулась, хвать корову за рога, отогнула голову, полосонула по горлу, успокоилась скотина.

Страшная баба Парашка: чтобы тайну сохранить, предлагала и Яшку Осмелю прикончить, мол, до Суждаля довезет, а там и...

Содрогнулся Кирилл, усомнился на миг, посылать ли ея с крестницей. Послал - знал, верна звероподобная, аки пес, дому княжескому.

Вот и отъезд настал, Мария с Парасковьей подошли к возку, поклонились епископу. Яшка заерзал на коренном, усаживаясь удобнее. Конь заржал. Где-то собака, очнувшись, залаяла.

Парашка уложила кожаный сундучок в княжескую карету, потом и сама втиснула свое тело, завыла тихонько, заревела, запричитала, жалеючи и Глеба махонького, и Бориса ласкового, и княгинюшку, и, главное, себя - непутевую, неловкую, незамужнюю.

Кирилл подошел к Марии.

- Прощай, крестница. Значит, как условились, сначала - в Переяславль, дозоры по пути добрые, Яшка - парень бойкой. Мать игуменья уже ждет тебя. А я наведаюсь при случае в Суждаль. Да будет тебе, Мария, покой в новом образе жизни. А покой этот обретешь в неустанных молитвах и в неуспокоенном тружении на благо Руси. Ну, с Богом!

Мария припала к Кириллу. Не рыдала, молча постояла рядом со своим духовником, другом верным, единственным на всем свете успокоителем и наставителем.

- А это, Мария, тебе образок финифтяный******, и вот еще - ладанка, отсыпал я заветной травки, которой меня матушка благословила. Сберегала она меня от многих несчастий и тебя убережет.

И он сунул ей за отворот борчатки тканинку с травой. 'Мария удержала его руку, и почувствовал Кирилл тепло ее груди, стук сердца любимого учуял. И потемнело в глазах у него. И он приблизил свое лицо к ней, хотел по обычаю в лоб поцеловать, поцеловал в губы. И она не отвела уст своих, и дыхание их слилось воедино.

- Я хотел тебе сказать, Маша... На прощанье можно, заветное хочу сказать...

- Я все знаю, крестный, спасибо тебе...

- Прости меня, Мария.

- Бог простит. И ты прости меня.

Парашка тонко скулила в темноте кареты. Мария встала на приступочку, тоже села. Кирилл провел рукой по ее мокрой щеке. Накинул на колени ей медвежью полость и ступни укутал. Прикрыл дверцу. Мария изнутри завязала ее сыромятиной.

- Яшка! Помни, что тебе наказывал!

- Нечто впервой, владыко!...

- Пошел!

Яшка громко причмокнул, стукнул коня кнутовищем, полозья взвизгнули. Понесся возок, живо растворяясь в бархате февральской ночи.

- Спаси тебя, Господи! Царица Небесная, помоги тебе, - чертил Кирилл кресты в воздухе, - И будет в иночестве новое имя тебе Евфросинья... Евфросинья Суздальская! С ним и в историю Отечества войдешь, Машенька.

Он не замечал, как слезы текли по его щекам, замерзая тут же бусинками в бороде. Он все творил молитву, глядя в темноту, да время от времени загребал ладонью холодный снег, ел его большими жадными глотками.

 

Искушение

Казалось бы, вот оно - дело:
Перо очини и пиши.
Но жило греховное тело
Отдельно от чистой души,
Цвело, наливалось упруго,
Ему бы любить да родить...
И прыгала по полу пуговка,
Сорвавшаяся с груди.
И вот ведь какая оказия -
За что ей такая напасть:
Все снился ей в облике князя
Как будто другой уже князь.
А то еще было заполночь
-
В окошко рогатый влез,
Поцокал лохматыми лапами,
И молвил задумчиво бес:
"Забудь все
- и келью, и летопись,
Поникнет, увянет краса,
Уж лучше поди-ка да утопись,
А слаще
- с Кириллом в леса!"
Бесстыдно корежилось тело,
Ногти впивались в лежак...
И с воплем осатанелым
Из тела рванулась душа.
Молилась, игуменье кланялась,
Затысячный клала поклон.
Душа исстрадалась и таяла.
А тело, а тело
- цвело!
И не было успокоения,
Боялась и думать, и спать,
И
- бегством от искушения -
Колодец глубокий копать.
Пилили потом спозаранку
Для бани монашьей дрова.
"Докуда?"- роптала Паранька.
Княгиня:
"До Покрова".
Летят золотые опилки
И вот, на исходе дня,
Паранька, упав, возопила:
"Княгиня, помилуй меня!"
И шли они в келию, охая,
Потом вечеряли, потом...
Проснулась,
Умылась,
И новая
-
Застыла над белым листом.

Из дневника экспедиции. На территории Кремля обнаружили замурованный колодец. Такой же глубокий есть в Суздале. Копать, вытаскивать землю бадьей, обделывать стенки бутовым камнем - дело нелегкое. Зато и вода в таких колодцах была, сказывают, самая светлая, студеная, серебряная - живая вода.

 

Летопись

Княгиня над листом сидит до ночи,
Давно Паранька дремлет, чуть дыша,
В который раз писать Мария хочет,
Но спит опустошенная душа.

Но вот пошло, поехало, затеплилось
-
Шеренский лес, татарские костры...
Навылет стрелы протыкают летопись,
И в пламени коробятся листы.
И побежали буквы заковыристо,
Цветисто побежали и легко,
Казалось, наконец-то слово вырвалось
Из немоты заржавленных оков.

А утром прочитала
- только ахнула -
Тут все неправда, выдумано все:
То причитанья слезные, то ангелы,
А где же настоящий Василько?

Не для себя писать
- народу сказывать,
Умом и сердцем выверяя жизнь.
Испорчен лист, неправдою
измазанный,
И снова перед нею белый лист.

Бывает так, что легче сделать сказку,
Чем с горькой правдой повести рассказ...
Перо взяла и обмакнула в краску,
И вывела кириллицею Аз.

И, тихо скрипнув, приоткрылись двери,
Вдруг на душе так стало хорошо,
То ль ветерком повеяло от Неро,
То ль Серафим на землю снизошел.


ГЛАВА IV

Над пеплом Ростова

Из дневника экспедиции. С утра заненастило, приборы врут, обувь промокла. Не терять же времени попусту, укрываюсь от небесной воды в хранилищах музейной библиотеки. Осторожно освобождаю от застежек темно-коричневые, кожаные, закапанные воском корки летописи. Житие ростовских князей... Через ломкие шафранные листы Суздальской летописи бегут буковки кириллицы то играючи легко, солнечно, а то прихрамывая, хрипя и охая, обливаясь солеными вдовьими Марииными слезами. Сохранилась правда, выжила, не канула в Лету.

Интересно, что о далекой старине ростовчане XX века говорят как о сегодняшнем дне, с придыханием, широко раскрыв глаза:

- А вы знаете ли, слыхали - молодой-то князь татарочку ведь привез? Жениться на ней вздумал! - и, приглушая голос, - Нехорошо это, Мария-то, поди, как переживала. Верите ли, татарка православную веру приняла, вот как любила князюшку. Хорошавка была: легонькая, чернявая, штаны длинные шелковые носила.

В летописи: "В ту же зиму приехал Глеб Василькович из Кановой земли от хана, женившись в Орде". Причем об отъездах Глеба, повадившегося в ставку Менгу-Темира, летописец часто умалчивает: горько Марии писать об этом. К ее вдовьей ноше прибавилось дочернее горе, растерзали в Орде отца ее родного, Великого князя Михаила Черниговского, не поклонился князь хану, его идолам и законам-.

Оженился Глеб. Привез татарочку. Тяжело матери, а каково молодушке-то?

Две Лады

Нарядный кокошник надели,
Жених ей одно: "Не реви!"
И в темной церковной купели
Федорой ее нарекли.
А в сердце
- и жутко, и жарко,
Плыла она будто во сне.
- Татарка, татарка, татарка, -
Старухи шипели вослед.
И будто вороны закаркали
Мальчишки с дерев и оград:
- Татарка, татарка, татарка! -
Как в спину
-
каменьев град.
Одна ей судьба и награда
-
Любезен ей Глебушко-князь,
Любови зеленой отрава,
Да карты бубновая масть.
Ни братьев у ней, ни товарки,
Ни юрты отцовской. Одна.

- Татарка, татарка, татарка! -
Металась в окошках родня.
Не выдержать долю постыдную,
Степная вскипает кровь...
Вдруг в келию монастырскую
Ее призывает свекровь.
А в келье - ни лучика солнца,
И нету дороги назад!
Бельмо слюдяного оконца,
Холодный Спасителя взгляд.
Сквозь дрожь воскового огарка -
Княгиня Мария. Киот.
Пред ней на колени татарка
Осела.
И участи ждет.
Не гневалась и не корила,
А просто, крестом осеня,
Промолвила тихо Мария:
- Федорушка, дочка моя.
Федора испуганно: - Мамка!
Доколь ты нашествия ад?
Монахиня и бусурманка
Над пеплом Ростова стоят.
Лиловы за озером дали,
Над озером - облак седой.
Две женщины молча рыдали
Над Родиной и над судьбой.


Из дневника. Раскинулись с электроразведкой возле Спаса на песках.
Долго еще в народе именовалось это место Княгининым монастырем. Здесь и принимала Мария - Евфросинья Глебову жену. Легче на душе стало, когда построила Ростовскую, домашнюю обитель. Милы ее сердцу внучата: не гаснет род Васильковый. Назван первенец Бориса Константином в честь отца Василькова, а у Глеба с Федорой родился Миша, нареченный в ублажение бабушке в память другого деда, Марииного отца, мученика Михаила Черниговского.

Могла бы и успокоиться, молиться смиренно, не противиться злу, слишком уж оно затяжным оказалось, да и приспособились многие как-то... Не такова была Мария!


ГЛАВА V
Вечевое восстание


И хоть она уже бабка, да бабка удалая. Случалось, вдвоем с Парашкой до Борисоглебска верхом на гнедых отмахивали. Крестный, епископ Кирилл, узнал когда, долго выговаривал. Деятельность Марии
- Евфросиньи не утихает. Работая над летописью, она приходит к главному делу.

Письмена

Прасковья, перья нынче наточила?
Разбавь чернила, печку истопи,
Продрогла что-то...
Боже, дай мне силы
Грехи земные делом искупить.
Что летопись? Все даты да событья,
Чужая слава, битвы, имена...
Да
- летопись! Потомки не забыли б,
Как билась в муках юная страна.
Что летопись! От слова много ль проку
-
Прочтут его через полсотни лет...
Да
- летопись! Истории уроки
И на сомненья смутные ответ.
Что летопись? Пера разбег бесшумный,
Вязь буковок кириллицы родной...
Да
- летопись. Князей понять безумство
И вознестись пророком над страной.
Доколь терпеть насилье окаянных?
Доколь в полон красавиц будут гнать?
О, песню знаменитую Бояна
Ей предстоит еще переписать!
В народе думали: отчаянье да трусость?
И это было, что греха таить.
Но не была бы Русь собою
- Русью,
Коль согласилась только слезы лить.
Да, гнули спину.
И варили брагу.
Ревмя ревели.
Ждали светлых дней.
Мечи ковали и шептали правду,
А темной ночкой ладили детей.

Поверили б князья
- настанет время,
Сойдет на Русь сознание как свет
Дают нам бусурмане только темень,
За темнотою будущего нет.

Язык сберечь, напевы и преданья,
И красоту узорных теремов...
Писать князьям
-
мое предначертанье,
Готовить бой! За кровь призвать на кровь.

О, летопись моя, прости, умолкни,
Не Василько ли разум озарил:
Не токмо день сегодняшний, не токмо
-
День завтрашний сегодня сотвори.
Не рано ли? - шептала. - Не пора ли?
В оконце дождик серый моросил.
Перо скрипело, шелестел пергамент,
И
- письмена летели по Руси.


Из "Повести о Кирилле Ростовском". И однажды после великой проповеди в Успенском соборе послал епископ Кирилл за крестницей. Только и сказал ей: "Пора, княгиня. Вседушно вече порешило - настал час. Твоими и общими трудами настал".

Сердце Марии захолонулось. А на другой день, по зорьке, пришпорили гонцы коней, полетели верные княгинины люди по ростовским весям и по соседним княжествам. Не везли они на сей раз пространных писем. Одно слово было начертано на дощечках: ПОРА.


Звонари

1.

Ванька, Николка да плешивый Емеля
Сиднем сидели за неделей неделя,
За неделей
- месяц, за месяцем срок...
От звонаря без колокола какой прок?
Баскаки, осклабясь, сказали Емеле:
"Башку оторвем!"
Звонить не велели.

2.

Ой, изгрызли Ваньку блохи:
- Не податься ль в скоморохи?
Колька все грызет орех:
- В пахарях пожить не грех.
А Емеля плешку трет:
- Не, останусь звонарем!
Научу я вас потешкам и псалмам,
Вечевой, настанет срок, доверю вам.
Вот те крест, не баламутю, не шучу,
И малиновому звону обучу.
Просидят у нас татарове не век,
Снова будет звонаришка
человек.

3.

И снится Ванюшке развеселый сон,
Будто с Лизкой он соседской
- да во лесок.
И снится Николе нехороший сон,
Будто вовсе не звонарь он, а пустозвон.
А Емеле не впервой уж снится черный сон:
Из звонничных глоток
- не звон, а стон.

4.

Проснулись звонаришки от щелчка в окно,
Забегали по горенке:
- Кто там? Кто?
Не баран ли,
Может, вор,
Может, тать?
В эку рань-то!
Где топор,
Вашу мать...
Может, ветер это ставнем стучит?
Может, в брюхе у Ванюшки урчит...
- Открывайте же, какого рожна?
Ой, беда, коли Емелькина жена!
Поглядели в дырку, видят
- сосед Яшка
Знак кому-то дает, рукавицей машет.
Ну, откинули засов (спал Ростов еще тих),
И впустили в избу тех послов двоих.
Яшка крякает с морозу,
Ловит горстью моль,
А другой
- на самы ноздри
Натянул куколь.
И сказал человек:
- Нам не время медлить,
Уговор есть
- поганых из Ростова гнать!
Ты, Ванек, ты, Никола, и ты, Емеля,
Горожанам должны главный знак подать.
Отвечали звонари так.

Иван:
-
Мы-то что, мы вроде енто, мы готовые,
Только наши-то колокола ведь пудовые...
Николай:
- Нам баскаки-злыдни смертию грозят,
Так что вроде как звонить-то нам нельзя.
Емеяьян:
- Ну, а коль для миру надо послужить,
Так придется, стал-быть, головы сложить...
- Ничего, ребята, с Богом, ничего,
Раскачайте только утром вечевой.
-Надо?
-Надо!
- Эх, судьба, огнем гори,
Коли надо, что ж тут долго говорить.

5.

Из каменной кладки
- пруточек березки,
Да стая испуганных галок кружит.
Емеля первой за веревку берется:
- Я, братцы, немного поболе пожил.
Упруго присел на расставленных ножках,
Хоть телом был хил, да уменье имел.
И легонький звук, небольшой, осторожный,
Над крышами птичкою пролетел.
За ним побасистей пошел и ядреней,
Над озером Неро уже воспарил,
И вздрогнул Ростов,
Ордой полоненный,
И, вздрогнувши, колокол заговорил.
Не медь заревела
- вскричала страна.
Но разом Емелю сразила стрела.

6.

Николка в ладони плюет
- и за дело,
Из глаз его синих катится слеза:
- Пошто оставляешь нас, тятька Емеля?
- Звоните, ребята , - Емеля сказал, -
Звоните, звоните, сыночки, немедля,
Руси во спасенье, в спасенье души.
Зачиркали стрелы баскаков по меди,
Но стрелами колокол не заглушить!
Ой, смерть, изыди, помирать еще рано,
Токуют по рощицам тетерева,
И вербным пушком приближается травень*******.
Но в горло Николе воткнулась стрела.

7.

Ивана черед. И пенькою опутанный,
Петлей ненадежней себя охватив,
Качает, качает язык многопудый он,
Пусть люди услышат призывный мотив.
"Вот это качель! Эге-гей, бусурмане!
Плюю на Батыгу! Кричи, вечевой!
Убьете меня
- нас шешнадцать у мамы..."
И первое жало вонзилось в плечо.
Не от ветра ли Ванюшка захмелел,
Чтоб не больно было, песенку запел:
"Тири-тири-точки,
Ехал Дрын на бочке,
Лизка на тележке,
Щелкала орешки.
Дрын на лавочку вскочил,
Колокольчики схватил,
Колокольчики упали,
Лизке ноженьку сломали...
А вокруг бани, да вокруг бани
Ходют кумки с топорами,
Хочут душу погубить,
Дрыну голову сломить.
Дрын об этом догадался,
В колоколенку забрался..."

Ликом был пригож Ванюша, был он смел,
Песен только вот других не разумел.
Так и пел он, заливался соловьем,
Ну а колокол, качаясь,
- о своем.
И колено больно ныло, и спина,
И под крыльцами
- каленая стрела.


Из "Повести". Едва ли кто в ту пору заметил, как в узкое, подобное бойнице, окно кельи, что возле Спаса на песках, зорко глядели княгинины. глаза, наливавшиеся гневом и радостью, как прислушивалась она к гулу вечевого.

Живо, дерзко и мудро выводила маленькая белая княгинина рука: "Избави Бог от лютого томления бусурманского люди Ростовская земля, и вложи ярость в сердца крестьянам, не терпяще насилия поганых, изволише вечь, и выгнаша из городов, из Ростова, из Владимира, из Суждаля, из Ярославля. Избавь людей своих от великой беды********".



Стало Ваньке вдруг легко-легко-легко,
Стало видно высоко и далеко.
Ухмыльнулся: "Так до рая доберусь,
Коли что не так
- прости, маманя-Русь".
И еще
- последней мысли уголек:
"Жалко Лизку все ж в лесок не уволок".

8.

У российских звонарей одна судьба:
Колокольня им
- и баба, и изба,
Лучше браги звонарям такая жизнь,
-
Хоть с луною, хоть с звездою обнимись!
Спозаранку полюбуешься крестом,
Можешь к облачку притронуться перстом,
Можно в масленицу барыню сыграть,
Можно крале сверху ручкой помахать.
А беда коли нагрянет, чуть-чего,
Раскачаем самый ярый вечевой.
То ли снег-снежок, а то ли пыль вьюжит,
-
На ордынцев поднялися мужики!
Ой, качайся, колокольчик, трын-трава,
Побежала из Ростова татарва.

Погодите, я слезу свою утру,
Ванька мертвый уж качался на ветру,
Он качался все и колокол качал,
Собирал на площадь новых ростовчан.
У толковых звонярей один удел
-
Только колокол бы вовремя гудел.

9.

Ванька, Николка да плешивый Емеля
Лежнем лежали в снежной метели.
Поздняя вьюга, апрельский снежок
Саваном белым укрыл их как мог.
Не снился им боле сон никакой
-
Где вечная слава, там вечный покой.
Припомним же, братья, о подвиге том!
Бом
- м - м...



Прощальный поклон


Из дневника экспедиции. Приступаем к обследованию Успенского собора. Странно, еще в середине прошлого века знатные люди Ростова спускались к усыпальницам князя Василька и князя Юрия. Но уже к концу века вход в подземелье был утерян, забыт. А может быть, и специально замурован? Живы в городе монахи, древние старцы и старухи - будто воды в рот набрали.
И вот в руках у нас огромный ключ от Успенского собора. Трижды поворачиваем ключ в скважине. Трижды скрежещущим голосом откликается замок. Плача, постанывая, открываются железные двери. За ними - еще одни, узорные, кованые, такие же, как те, через которые глядел на снежные следки княгини Марии епископ Кирилл, провожая ее после исповеди.
...И подумалось: не рано ли ищем? Ну найдем, откроем... Не придет ли все в разор и запустение, подобно Успенскому собору? Не сорвут ли золотую парчовую накидку с того, кто дал бой на Сити? Сохранят ли для потомков то, что сберегла в лихолетье княгиня Мария - и мощи святые, и слово русское, и память благодарную?
Молча двинулись домой, в нашу башню. Плакало июльское небо, падало дождем - на купала, на скошенный лужок, стекало по обветренным щекам старого колокола Сысоя. Шли молча, зная, что не отступимся, ибо сказано "Аш,е не вижу, аще не осяжу, не иму веры".

Придут новые поколения, воссияют купала соборов Ростовского кремля, вновь заговорят колокола после запрета. И поклонятся люди Васильку и Марии, Борису и Глебу, Юрию и Кириллу. И - безвестным русским звонаря.


Прощай, Ростов.
Кончается поэма.
Идут дожди. Молчат колокола.
Два зонтика качаются, и небо
Раскалывает
громом пополам.
Но твердь тверда, и тайна не раскрыта.
Вот графики: экстремума шелом,
А дальше линия
-
как сломанные крылья...
Но мы придем. Ростов, еще придем.
Не рано ли искать? Опять сомненья:
Не разорим ли княжеский покой?
И молния
- стихия иль знаменье?
Объемлет Кремль дрожащею рукой.
Не поздно ли?
Присядем на дорогу.
Прощай, Сысой. Спасибо
- дал нам дом.
Увозим в рюкзаках твоих владений кроки,
Улыбки ростовчан и сказы о былом,
"Ростовский звон"
- у каждого по диску
(Пластинка редкая теперь уж, говорят).
В последний раз мы кланяемся низко
И Васильку, и славным звонарям.
Разорваны на год электросхемы,
Нам нынче все же что-то удалось.
Прости, Мария, кончилась поэма,
Исследование
- только началось!
Здесь сколько войн прошло,
И судеб
- сколько!
Забыли подвиг твой
кого теперь винить?
На письменном столе синеет, словно око,
Как совесть чистая ростовская финифть.

Ростов-Ярославский
Екатеринбург, 1979 - 1983.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

*Самый большой колокол в Ростове весом 2000 пудов.

**По современному летоисчислению 1238 год.

***Чекмень - халат.

****Айгыр - лучший конь, племенной.

*****Понято, предводитель (дословно: "Хорошо, Завоеватель Вселенной").

******Финифтъ - цветная эмаль, древний художественный промысел ростовчан.

*******Травень — славянское название месяца апреля.

********Суздальский летописец (летопись кн. Марии).

 

Вверх

Copyright © 2000 Ural Galaxy