Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Ни о чем, и о городе тоже...


Борис Телков

Город - град - огород - капуста - кольраби - Кальпиди. Это - вкратце. А если...

Наш город посетил поэт Кальпиди. Уверенный в своей правоте, он стрижёт в чужих огородах кольраби и обильно печатает книги. Облаченный в кожаную меховую мантию и шапку-пирожок - классический головной убор истинного писателя - он въехал в Тагил с миссионерской целью. Он призывал превратить Урал в опорный край мировой литературы.

Город начинается с ограды. Люди, долго просидевшие вместе за частоколом, имеют общее на всех выражение лица, цвет и запах, которые передаются по наследству. Жителя одного города уже не спутаешь с жителем другого. Городской сумасшедший - треснувшая колба с перенасыщенным раствором городского самосознания.

Мне нравится наш дворовый сумасшедший! У него отличная болезнь - он счастлив уже. Вчера я тоже приобрёл неплохое заболевание - грипп, но это, конечно, несравнимо. После сдачи анализов я ползу обескровленный из больницы домой, а сумасшедший спешит в магазин. На улице звонкий, как натянутая тетива, мороз, снег визжит под ногами так правдоподобно, что, кажется, вот-вот шмыгнёт в сторону.

На сумасшедшем оранжевая и тонкая, сшитая, вероятно, из жарких апельсиновых кожурок куртка, белые, нитяные перчатки фокусника и огородника, на голове - промазученная кепка, осенью подаренная ему водителем большой зловонной машины из третьего подъезда по случаю окончания ремонта и выпадения первого снега. В одной руке сумасшедшего болтается пустая

авоська, а в другой - огромная суковатая палка, которой он с энтузиазмом киношного землепроходца простукивает себе дорогу. Каждому встречному он кричит издалека: "С такой палкой я не пропаду в жизни, верно?!" Вопрос больше, чем ответ. Заиндевелые, укутанные в шарфы прохожие замедляют шаг. В их глазах презрение и страх танкиста, заметившего через смотровую щель лихого паренька с гранатой.

Опасно покидать родную ограду, но ещё более страшно оказаться за чужими стенами.

Мой дед был сослан в Нижний Тагил с Волги, мне, мальчишке, он ничего не рассказывал о своей жизни, он пел о ней.

Я помню, как он пьяный и чаще всего связанный полотенцами, так как во хмелю был задирист, лежал на железной шаткой койке и, потеряв надежду на свободу, затягивал на всю ночь странную песню: слова без рифмы на мелодию, напоминающую завыванье метельного ветра в трубе. Это была песня о его жизни. Он вспоминал и мать, и отца, и деревню, где родился и откуда после раскулачивания был сослан на Урал. В песне он не забывал и погибших друзей-земляков, с которыми он долбил руду в забоях, и своих умерших от цинги и тифа детей, и дощатые бараки, и даже пленных немцев.

Дед любил выпить, и по сложившейся традиции каждое застолье оканчивалось для него полотенчатыми путами, поэтому я прослушал великое множество вариаций этой песни. С годами память деда слабела, некоторых людей он забывал в своей песне, но неизменно, до самой смерти дед помнил таинственного милиционера Комарова, причём эта фраза тянулась со всхлипом: "..и пришё-о-ол милиционе-е-ер

Комар-о-ов и сказа-а-ал...". Теперь я уже никогда не узнаю, какую роковую трагическую роль сыграл этот человек в жизни деда (значит, и в моей жизни тоже), но тогда в детстве мне верилось, что это геройский друг деда.

Сейчас, вспоминая эту тоскливую песню-импровизацию, мне думается о том, что , может быть, вот так просто и создавались народные песни, героический эпос...

Я был любимый внук деда, и он мне подарил все, что имел: желание высказаться и одновременно страх, плывущий в крови на лодочке, похожей на осиновый лист. Я также пью водку, а после смерти мамы мне ночами хочется выть.

Я люблю домашний уют и всякий раз, когда на электричке выезжаю за пригород, ощущаю тревогу, мне начинает казаться, что где-то неподалёку среди удочек, плетеных корзин и панам дачников голубеет нежный мундир милиционера Комарова. Он сидит на реечной скамейке, с боков стиснутый грибниками, и отрешенно улыбается мелькающим елям и стогам сена кроличьей виноватой улыбкой.

Побег с перетянутым ремнем брюхатым чемоданом - это дурной тон.

Свободный полёт над городом - вот в чём спасение.

Детская писательница, дама в страусином боа, в бокал с

шампанским опускает пластик ананаса - ах, это игривое пощипывание, словно шептание в покрасневшее ушко! - она, как ребёнок, радуется этому поэтическому коктейлю, но выпивает немного, лишь смочив губы. Потом она бродит ночью по проспекту с молодым человеком осьмнадцати лет (на то она и детская писательница!) и делит смех на двоих без остатка.

Ночью угрюмость сползает с пролетарского нахмуренного

чела Тагила и даже появляется некая умиротворенность в выражении Лисьей горы, пруда и домов. Кроме того, не видно, как над Красным Камнем бесшумно разворачивается цветной дракон Силикоз и летит зорить Вагонку. Новые коммерсанты скупили под магазинчики первые этажи домов главных улиц, и теперь освещенные красочные витрины слегка напоминают виденные по телевизору европейские города. Встретив неуверенного ночного прохожего, так и подмывает спросить, что сегодня подавали на ужин у Дюссо.

Художница и поэтесса, выпив кофейного ликёру и подобрав платья, при нервном трепетании двух свечей порхали по сумеречной комнате под легкомыслие Штрауса. Мой друг, инженер-татарин, весь день просидевший над расчётом какой-то балки, сверкая дырками в носках прыгал в немыслимых па возле этих кофейных грёз. Он был Рудольфом Нуриевым.

Другой мой друг, толстый и смачный, как негр, колупал на гитарке ночной блюз. Под утро, набрав на грифе пухлыми пальцами, битловскую "Йестердей", он пробормотал: "Маккартни - человек..." и, устроив щёку на гитаре, уснул.

Ночью каждый летает и машет руками, как может. Не стыдясь неумелости. Дымному дракону никогда не загадить Нашего неба. А если вдруг я увижу стремительно приближающиеся огоньки и услышу рокот реактивно-литературного самолёта Кальпиди, я уступлю ему дорогу и помашу вслед рукой. В одном из окошечков, прорубленных в самолёте для элитных писателей, я надеюсь увидеть промазученную кепку и сучковатую палку нашего городского сумасшедшего.

 

Вверх Вперед

Copyright © 2000 Ural Galaxy