Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Грустные и назидательные новеллы


О литераторах города Н., их жуткой жизни и нравах из стародавнего времени по сей день, сочиненные вольнослушателем Боренькой Валегиным и собственноручно им проиллюстрированные

Борис Телков

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Несколько благородных поэтов как-то отправились на поиски своего читателя, и с тех пор их никто не видел.

НОВЕЛЛА ВТОРАЯ

Один благородный, но бедный поэт как-то вернулся домой после безуспешных поисков, чего бы поесть. Дома он с ужасом обнаружил следы пребывания своего сына, не такого благородного, но еще более бедного музыканта: на ветхом столе внимательный отец-стихотворец нашел несколько крошек хлеба, которым он надеялся побаловать этой ночью свою утонченную музу, а на одной из рукописей, в самом углу отпрыск нацарапал какое-то подозрительное слово, а затем с пугливой тщательностью зачеркал его. "О-о, мама, мама! - возопил благородный, но бедный поэт, биясь лохматой головой о край пустого холодильника: - Ну, зачем ты меня не кастрировала в детстве?!!"

bt_5.jpg (27402 bytes)

НОВЕЛЛА ТРЕТЬЯ

Один благородный поэт испанского происхождения был приглашен на вольную поэтическую пирушку. Его усадили во главе стола, налили вина, и благородный испанский поэт хотел сказать торжественную речь. Но из-за общего гвалта, звона бокалов и чавканья, он не услышал своего мужественного голоса. Тогда идальго опустился в кресло и, глядя на жующие поэтические рожи, предался черной испанской меланхолии. Ему вдруг подумалось о том, сколько лет он бескорыстно служит этой самой поэзии, вспомнил о своих поседевших в словесных турнирах усах, и поэт мрачно процедил сквозь зубы: "А ведь вы меня уважать должны, козлы!!!"

bt_6.jpg (20565 bytes)

НОВЕЛЛА ЧЕТВЕРТАЯ

Один благородный, но бедный поэт очень гордился дружбой с другим благородным и знаменитым поэтом из соседнего города. Их дружба была прекрасна, обоюдна и так страшно заразительна, что чуть не свела в могилу всех литераторов города Н., включая самого бедного поэта.

НОВЕЛЛА ПЯТАЯ

Один благородный испанский поэт хорошо знал тайны Мадридского двора, имел седые усы, много лет бескорыстно прослужил литературе и был лично знаком с господином главным редактором газеты города Н..

Зная о всех этих достоинствах стареющего идальго, литераторы приглашали его на все пирушки, и не успевал бедолага принять второй бокал вина, как поэты принимались наперебой читать ему свои стихи, впадая в экстаз и вознося до небес достоинства своих и чужих творений. Идальго, затравленно глядя на восторженные поэтические рожи, вжимался в кресло и там предавался черной испанской меланхолии. Но когда, требуя публикаций своих сочинений, его хватали за полинялый камзол, он огрызался поредевшими зу6ами: "Вас послушать, так вы все гении... А мне, между прочим, с этим дерьмом к редактору идти!"

НОВЕЛЛА ШЕСТАЯ

Один крупный, но благородный поэт однажды ночью почувствовал себя дурно. Он кряхтел, ворочался на своем ложе, скреб когтями волосатую грудь и никак не мог понять, отчего так пучит живот и томление в груди - то ли водка вчера была несвежая, то ли критика недоброкачественная. Он прикладывал к больным местам теплый утюг, но ничего не помогало...

В великой печали провел он эту ночь и лишь к рассвету понял причину своей маеты - ему просто-напросто стали тесны поэтические рамки. Он вскочил с кровати, прошлепал босыми ногами к столу и на чистом листе бумаги спешно нацарапал: "Николай Печальник. Рассказ "Утюг".

bt_7.jpg (22583 bytes)

НОВЕЛЛА СЕДЬМАЯ

К литераторам города Н. иногда заглядывали театральные люди - актер Штоббе и режиссер Вейде. Они были так неразлучны, что за них произносился один тост: "Штоббе Вейде был здоров!"

Однажды, когда Вейде пришел один, литераторы привычно подняв бокалы, долго таращили на него глаза, пока наконец сообразительный прозаик не сказал: "Ну, Вейде, поехали!" и все, облегченно вздохнув, выпили...

НОВЕЛЛА ВОСЬМАЯ

Одной страстной дамочке, обожавшей бардов, вдруг показалось, что литераторы города Н. обделены ее любовью. Не теряя времени даром, она отправилась на набережную городского пруда.

Первым ей попался на глаза стареющий идальго, но тот, так и не прослушав десятка стихов дамочки, как-то сник и впал в черную испанскую меланхолию. Тогда она кинулась на сообразительного прозаика, который, как оказалось, уже опаздывает на вечерний поезд. Раздосадованная двумя неудачами, свою страсть тигрицы дамочка обрушила на третью жертву.

Оценив щуплую фигурку бедного, но благородного поэта, она сначала увлекла его за собой в парк и там, прижав бюстом к дереву, дико хохоча и притопывая ногой, принялась выкрикивать ему прямо в лицо свои стихи. Поэт сначала защищался тонкой смуглой рукой, потом медленно сполз по стволу дерева. Литераторы издалека наблюдали это глумление над собратом и очень гордились тем, что он так и не предал поэзии. Правда, с тех пор бедняга стал бояться новеньких молоденьких поэтесс - придут к нему домой с рукописями, а он, то в лес с тележкой за грибами убежит, то огурцы начинает солить. "Занят я, занят..."- говорит...

НОВЕЛЛА ДЕВЯТАЯ

Одного старого поэта, старейшину поэзии города Н., в прошлом большого баловника и донжуана, как-то спросила молодежь: "Уважаемый мэтр, вы прожили бурную жизнь, не думаете ли вы, что настала пора сесть за мемуары?" Старик почесал затылок и, заглянув за декольте юной поэтессы, глубокомысленно изрек: "А хрен его знает...". Да! вот он ответ, достойный патриарха - и в творчестве и в жизни поэт всегда обращался к своим корням!

bt_8.jpg (27966 bytes)

НОВЕЛЛА ДЕСЯТАЯ

Одна знатная благородная дама, детская писательница, обожала оказывать всяческое покровительство юным дарованиям. Ее забота была безмерна, и едва лишь прослышав о новом талантливом ребенке, как дама тут же приглашала его в гости и усаживала за стол, полный сказочных яств. Напихав полный рот сладостей, юное дарование читало свои стишки о беззаботных зайчиках и страшных совах, помахивало в такт сандаликами, а благородная дама, развалясь в кресле и кутаясь в страусиное боа, щурилась и умиленно шептала: "Прелестное дитя... прелестное..."

Через час маленький гений уже не мог вымолвить и слова "мамочка", а детская писательница все подкладывала на серебряную тарелочку пирожное, подносила покрытую инеем креманку с шоколадным мороженым, длинными пальцами, унизанными сверкающими перстнями, доставала из вазы диковинные фрукты. Воспитанный малыш, боясь воспротивиться своему мэтру, показаться невежливым, с ужасом глядел на эти яства и.. поглощал их, поэтому не раз бывало, что ребенок, едва выйдя за дверь радушной дамы - пых! - лопался, как цветной воздушный шарик.

Литераторы города Н. долго не могли понять, почему в их городе так мало юных дарований, а те, что есть, все пухленькие и боязливые, пока наконец сообразительный прозаик, в детстве державший голубей, не заметил, что детская писательница "пожалуй, того-с, перекармливает своих питомцев..."

bt_9.jpg (20292 bytes)

НОВЕЛЛА ОДИННАДЦАТАЯ

Один благородный, но бедный поэт, в те времена, когда еще не был таким бедным, часто собирал у себя дома литераторов города Н. Однажды, в разгар щедрого застолья, когда уже громко читались стихи и лихо опрокидывались рюмки с водкой, благородный и тогда еще не очень бедный поэт подошел к одному из литераторов и, тронув за рукав сюртука, шепотом спросил: "А вы читали корейскую поэзию? Нет? Ну, извините...". Подобным образом он потревожил нескольких гостей, пока не добрался до благородного и крупного поэта: "А вы, мой друг, читали корейскую поэзию?" - тихонечко поинтересовался хозяин дома. "Как же-с, приходилось и не единожды," - гордо заявил благородный и недаром крупный поэт. "Да?! - обрадовался бедный, но благородный поэт, - Знаете, такая херня...".

НОВЕЛЛА ДВЕНАДЦАТАЯ

Литераторы города Н. любили ходить друг к другу в гости, они пили немеренно бордо местного разлива, громко смеялись, слушали музыку, потом толпой вываливались на балкон покурить, а те, кто не курили, просто плевали вниз на тротуар.

Надо быть очень злым и завистливым человеком, чтобы утверждать, будто жители города Н. не знали своих литераторов.

НОВЕЛЛА ТРИНАДЦАТАЯ

Один благородный, но очень страстный фотограф был дружен со всеми литераторами города Н. Его зоркий глаз не раз ловил искорки голодного безумия во взгляде местного классика, погружался на дно черной меланхолии стареющего идальго, пытался втиснуть в кадр глыбищу таланта крупного поэта. Но более всего этот благородный, но чересчур страстный фотограф любил снимать поэтесс. Его объектив был в таком случае неутомим, выныривая из самых неожиданных мест и так же незаметно пропадая. Однажды с детской писательницей даже случился глубокий обморок, после того, как фотохудожник вместе с аппаратом упал ей за декольте и долго оттуда не мог выкарабкаться. Сообразительный прозаик первым из литераторов города Н. понял, что женская поэзия в опасности и предложил умельцу впредь надевать на свой оптический фаллос резиновый предохранитель.

Впрочем, надо быть справедливым: некоторым дамочкам -сочинительницам нравились работы этого страстного фотографа, и они просили его снять их в еще нескольких вольных поэтических ракурсах.

НОВЕЛЛА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Однажды литераторы города Н. пришли в гости к сообразительному прозаику. После дружеского застолья, они попросили его почитать свои сочинения. Не сразу, но все же поддавшись на уговоры друзей, хозяин пригласил всех пройти в гостиную, служившую ему библиотекой, и расположиться поудобнее. Через четверть часа явился сам: в мэтровском халате, тапочках, тюбетейке и с взлохмаченной рукописью подмышкой. 0н торжественно уселся в кресло-качалку, расправил на коленях первый лист, кашлянул в наступившей благоговейной тишине и только хотел прочесть название нового романа, как дверь в комнату с грохотом распахнулась, и звонкий голос младшего сына прозаика объявил: "На улице дождь, папочка!" Отец-сочинитель медленно повернул голову в сторону двери и глянул на своего отпрыска поверх очков: "Спасибо, сынок".

НОВЕЛЛА ПЯТНАДЦАТАЯ

Одна знатная, но благородная дама, детская писательница, так спешила на вольную поэтическую пирушку, что надела юбку наизнанку, обулась в башмаки мужа, а шляпу ей сдуло ветром. Но все равно литераторы города Н. узнали ее по мелодии романса, который дама напевала и страусиному боа, завязанному на талии, наподобие кушака.

НОВЕЛЛА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Один благородный, но бедный поэт был большой шалун. Как-то пригласив к себе светское общество и мило расположив всех за столом, сам спрятался в прихожей и из темноты принялся громко читать непристойные стишки и показывать гостям кукиш. С одной утонченной особой после этих шуток случился глубокий обморок.

НОВЕЛЛА СЕМНАДЦАТАЯ

К литераторам города Н. часто приезжали в гости поэты О.Дозморов и Е.Изварина. Поэтам и прозаикам города Н. очень полюбилась эта поэтическая парочка, и они ласково окрестили их "брат и сестра Изморовы."

НОВЕЛЛА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пишущая молодежь города Н. очень уважала благородного, но бедного поэта и меж собой почтительно называла его "наш гуру". Они всячески старались проявить свою любовь к нему: то старый чемодан подарят, то бронзовую кепку наденут, а то в порыве страсти нацарапают на двери гвоздем "ГУРДОМ".

bt_91.jpg (19018 bytes)

НОВЕЛЛА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Раз в год поэты и прозаики города Н., оседлав своих Пегасов, отправлялись в столицу на литературный турнир. Ристалище было очень жестоким, поэтому вечером литераторы в кельях прижигали свои раны спиртом. Однажды во время литературной схватки тяжело контузили бедного, но благородного поэта. Удар пришелся по его лохматой голове, и на некоторое время поэт лишился рассудка. Глубокой ночью, раздевшись до белых носок, он бродил по литературному замку и громко читал противным голосом свои стихи. Около двух часов ночи дверь в келью литераторов города Н. содрогнулась от страшного удара, и на пороге возник литературный критик огромного рыжего роста, держа на руках бедного, но благородного поэта, вялого, как утопший младенец. "Ваш?!"-громоподобно спросил он притихших литераторов города Н. "Наш..."- после продолжительного молчания виновато сознались поэты и прозаики и опустили повинные головы. "Заберите его и свяжите, а не то добью - он себя Львом Толстым называет...".

С тех пор прошло много лет, и бедный, но благородный поэт стал бедным литературным мэтром, но неизвестно, как сложилась бы судьба, не признай его тогда литераторы города Н. своим...

НОВЕЛЛА ДВАДЦАТАЯ

Один поэт сомнительного благородства, кривой потомок Баркова по матерной линии, как-то учился в одном почтенном заведении города Н., сидел на заднем парте и от скуки потягивал "портвешок". Бутылку он затыкал пыжом из литературной страницы, вырезанной из городской газеты. Иногда он домогался любви какой-нибудь близ сидящей красотки, бросая ей на парту букетики сурепки. Преподавателю, конечно, не нравилось такое поведение студента, и однажды на лекции, когда изучали Гомера, она попросила нерадивого школяра подняться и рассказать, о чем сейчас шла речь. И тогда поэт сомнительного благородства, нехотя возникнув над партой, одернул сюртучишко и с ходу продекламировал несколько страниц "Одиссеи". Некоторые свидетели этого случая утверждают, что читал он на древнегреческом.

НОВЕЛЛА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Один поэт сомнительного благородства, кривой потомок Баркова по матерной линии, как-то учился в одном почтенном заведении, но в тот день, о котором пойдет речь, его как раз на лекции не было. Лекция тянулась бесконечно, кроме того, дело было летом и в аудитории все размякли и поплыли от духоты. Тема - древний невнятный эпос уже несуществующей народности. Один школяр, сладко потянувшись, с тоской глянул в окно, на городской пруд, да так и застыл с раскрытым ртом: на травке, возле самой воды лежал поэт сомнительного благородства в черных сатиновых трусах и что-то строчил на клочке бумажки. Рядом блестела бутылка початого "портвешка". Порой поэт опрокидывался на спину и долго глядел на небо. Скоро все студенты стояли у окна, но никто не окликнул эта, ибо они только изучали, а он творил.

 

Назад Вверх

Copyright © 2000 Ural Galaxy