Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Синее алаверды

 

Арсен Титов

Иван - малого роста. А голова большая. И ноги кривые. Брови к переносью, глаза изглуби смотрят, по-бычьи ворохаются. Нос короткий. Ус под носом. :

Художник Иван. Картины пишет. А кто скажет: малярит - и тот не ошибется. Мажет краску на холст или картон или на что подвернется - и радость ему. Мало написал. Все больше в мыслях носит. Бездомный он. Иван, вагабон - французы так говорят. По городу ходит туда-сюда, рубашку неделями не меняет. В руке портфель. В портфеле бумага, краски, свечка, книжка, мыло, бритва, полотенце. Этюдник у друзей лежит, картинки - где попало, то у друзей, а то и не у друзей. На выставках тоже появляются. Да без толку. Люди по выставкам чинно ходят, себя показывают - вкус и знания, еще воспитанность. А от его картин шарахаться надо. Поганые, сами лезут в душу, вроде перепившего или, наоборот, недопившего нахала. Лезут в глаза и едва не за рукав цепляют - пройти мимо невозможно. Вкус и знания, а также воспитанность в такой момент не сильно проявишь.

Жена любит его. Однажды сказала, что не любит. Боялась, что упадет, биться будет, скрючится, свернется, как лист в жару, заплачет - у них ведь, у художников, вечно не как у людей. Да ведь и человеку больно, когда такое слышит. Не упал. Только головой кивнул и заулыбался. А что сделаешь? Упал и свернулся листом, и плакал, ревел то есть, как онагр гор, дикий осел -выражение из древней поэмы. Упал и ревел и сворачивался - да только потом. Она уехала, у моря жила. Там-то и поняла - не не любит, а любит. Иванчушечку своего любит - большеголового, кривоногого и художника. Он крутой характер имел. Быком смотрит, гневливый, а кто говорит - и злой. Все больше собой живет. Вот она и устала. Плакала много. Потом решилась, сказала. Не упал, только головой закивал, заулыбался. Она уехала к морю и там поняла -любит. Но жить негде. После свадьбы немного у ее родителей пожили. А потом - так: ты -это дочери, - ты живи, а ты - это ему - а ты нет. Он ушел, и стали встречаться тайно. Любит она его и бросить не может. Что ж что такой - кривоногий, большеголовый и глаза по-бычьи ворохаются. Художник он. Тяжело ему. Но он напишет картину, всех восхитит и получит денег много-

премного. Только подождать надо. Женское дело - ждать. Не всякий умеет. Но дело - женское.

Шел по улице Иван. Тучи в небе раскорячились. Ночь близится. Пакостно на душе. Был у Каракозова, переночевать у него думал. Квартира в три комнаты - разве не хватит? Каракозов от двери - прочь, хо, кричит, хорошо, что сейчас пришел, через минуту не застал бы, убегаю я, Леля прилетела, в аэропорт надо, говори вкратце, как живешь!

Иван повернулся уходить. Пакостно на душе. А идти куда?

Опять повернулся к Каракозову. Бегу, бегу, кричит, Леля прилетела, а я еще розы не купил, картинки какие-нибудь есть, цветы или натюрморт, покажи, одну сейчас на стол поставим - роз не надо!

Иван опять спиной - к нему. Душа вскипает. А куда идти?

Каракозов бегает, то туфли наденет, а шляпу скинет, то шляпу наденет, туфли скинет.

Повернулся в третий раз Иван. С шестого этажа не торопясь спустился, до трамвая, нога за ногу запинаясь, дошел. Не окликнул и не догнал Каракозов. Ухмыльнулся Иван, кошками в душе нагаженное сглотнул, подумал: хожу туда-сюда, Пиросман, что ли? День хожу, год хожу, ничего не пишу, не мажу, что делаю? А в голове опять картина возникает. Нагаженное сглотнул - и картина в голову. Вот написать пьяных и поющих мужиков. Деревья. Мягкие склоны. То есть склоны крутые и острые, но по тону мягкие. Плесневелый кувшин с вином. Кухня кособокая. Тута во дворе, орех и сливы. Писал уже. Старика написал. Алаверды, говорит. Есть такое дело за грузинским столом, алаверды, можно сказать, слово татарское, к грузинскому столу прижившееся - хитрое. Ивану Мито пояснял, Датико пояснял, Павле, Иосиф, вот-де что такое алаверды!.. А он только и понял, что что-то можно с таким словом другому передать - то ли слова добрые, то ли тост, то ли еще что-то. Но старика написал. Алаверды, говорит. Жену на синем коне написал. Такой ее видел, когда там был и со стариками в деревне выпивал. Пили. Мито здравицы говорил, Датико говорил, Павле говорил, Иосиф, Иван. Тамара три раза кувшин наполняла. Пели потом старики. А Иван и Иосиф на ковре лежали. Тамара ковер под орех на лужайку постелила. Они лежали. И горы к солнцу тянулись. Вертелись и к солнцу сходились, луна рядышком с солнцем сидела, и жена, тогда не жена, на синей лошади проскакала. Конечно, сказать можно, выпил бы-де еще стакан - сам бы верхом на свинье поскакал. Но еще стакан не выпил и ни на ком сам не скакал, а лежал на ковре под орехом, подле же старики, обнявшись, пели. Жена, в то время еще не жена, на синей лошади между вершин и между луной с солнцем проскакала. Потом сравнили дни - как раз оказалось время, когда она поняла, что любит.

Идет по городу Иван, картину в голове несет, Каракозова честит, в желудке пусто и по жене соскучился, уж сколько дней с ней не спал. Идет по городу восвояси, на вокзал то есть. Ночь скоротает, десятком-другим набросков портфель разбухнет. Милое дело их на вокзале шлепать - наброски. Народ уставший, разомкнутый. Позы по выразительности царственные. И никто не обижается. Никто в душу не лезет, зачем, мол, тебе это. А ни за чем. Художник Иван, и работает.

Идет на вокзал, а жена - теперь уже жена - вприпрыжку навстречу летит. Он идет, а она ему - навстречу!

Дураку бы сцапать ее да обнять, приласкать. Так руки свело, язык колом во рту - ни тпру ни ну. Жена и так и этак к нему, мол, Иванчушечка ты мой... а у самой слезы на глазах. Вот как любит. Он же, онагр гор, дикий осел то есть, ну, да уже сказали - ни тпру ни ну. И рад он, и обида у него. Рад, и обида. Да враз. Да выйти никоторая не может. Пока-то оклемался - жена уж и сникла. Мыслимо ли, едет она трамваем, о муже думает - а он мимо тащится. Иван! - вскрикнула и из трамвая вон. Вприпрыжку летит. Иван, Иван! - лепечет. А он...

Ночью плакали оба, любили, и клялся Иван, что будет другим. Будет мягким, добрым и на работу пойдет - грузчиком, например, или еще кем. Пойдет - и у них будут деньги. Так любили, и он клялся. А что клясться? Художник он. И живет в нем кто-то, кто ему жить мешает. Вообще-то в каждом человеке живет он, но никому не мешает. А кому помешает, так те художниками становятся. Но это уж мы потом знаем, что они ими становятся, потом уж, когда им славу поют. Ночь Ивана мягчит. Темно. Одни - и темно. На свету, на людях, не смеет он жену приласкать, не приучен. Она уж и сама просит, ну, обними, ну, Иванчушечка, обними, радость моя, -а он ни за что, нельзя-де на людях, смотрят же. Да что день накоробчит, ночь вот этак, в слезах и любовных стонах искупит. Руки вьются мягкие, пальцы быстрые, груди трепетные, губы жадные, ноги жаркие. Один к одному сливаются, бьются, обжигаются. Месть на месть, кровь на кровь, слеза на слезу, любовь на любовь. К утру розовые, горячие, мирные, ленивые. Хорошо ночью. Утром хуже. Быстро приходит. Всегда быстро приходит.

И эта ночь растаяла. С нею - и клятва. Потому что по обыкновению Иван встал рано, а жена его теплую подушку обняла, его самого будто. Хорошо ей. И ему хорошо. День-то не наступил еще. Покамест еще утро -и они вместе. Взял лист из папки и работать пристроился. За окном утро свое творит - свежесть, чистоту, свет небывало из синего в оранжевый переливает. А он - свое. Он нежную спящую жену акварелью пишет, розовость и персиковую нежность ее тела. Пишет лист, другой, третий, четвертый, пишет, любуется ею, женщиной, своею женой. Любуется и пишет. И скорлупочку клювиком робко мечта ковыряет - продать бы, продать бы что-нибудь, ну, хоть вот старика, алаверды говорящего, продать и устроить жене подарок. Вот мечта. Подарок. Пишет и мечтает. А утро переливает синее в оранжевое. И спит жена, обняв его подушку, вдыхая запах его.

Хорошо Ивану. День еще не наступил. И не знает он. Может, узнает когда, а сейчас не знает, что у жены есть мужчина, который ей подарки дарит. Он-то, Иван, думает - родительские. А дарит иной. У того на работе хорошо, и дома хорошо, и друзья есть. А вот любимой женщины нет, то есть не было, теперь есть - жена его, Ивана. И вчера она от него ехала, когда Иванчушечку своего увидела. От него. Была она у него. Была и слушала, как он предлагал ей стать его женой. Голова кружилась. Сердце и руки места не знали, искали чего-то, искали и находили в нем, в мужчине, мужем ей стать предлагающем, в словах, в ласках его. Ехала домой, а тут муж идет. Муж. Иван. Иван! - вскрикнула и из трамвая вон. Ехала, о муже думала, об этом и о том. Этот - уже муж. А тот предлагает стать. Едет трамваем от него, от того, себя предлагающего, к этому, уже сущему, Иванчушечке то есть. Ехала не к нему - где она его найдет, разве что в подворотне ждет он. Не дома живет. Ехала не к нему, но думала о нем. А он мимо трамвая идет. То есть трамвай его обгоняет. Иван! -вскрикнула. Он же, онагр гор, дикий... а, да, дважды уже сказано, он, онагр гор, не чует. Иван, Иванчушечка, муж! - из трамвая вон да и полетела навстречу. Ночью к одной подружке в пригород приехали - отдельную комнату заполучили.

Спит теперь и подушку его обнимает. Он ее пишет. И хочется ему написать картину, где горы маленькую деревню обступили, Мито, Датико, Павле песню поют, он и Иосиф на ковре под орехом лежат, а жена на синей лошади между луной и солнцем проскакала. Еще хочется продать эту картину и купить жене подарок. Ну хотя бы вот старика, алаверды говорящего, продать. Продать и подарок купить. Женщина ведь. Конечно, дело женское - ждать. Но и подарки принимать - дело женское.

Утро за окном синее в оранжевое переливает. Уже немного осталось - и скоро день.

 

Назад Вверх Вперед

Copyright © 1999 Ural Galaxy