Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Хроника букейских империй, ч. 2

 

Арсен Титов

ДОСТОВЕРНЫЕ СВЕДЕНИЯ

(Отрывок)

В начале первых времен люди и народы жили на верхних горах. Близость к небу была более неудобной, нежели удобной. Но память о потопе и льдах, имевших место быть еще до времен, держала наверху. Солнце и луна катались прямо по улицам, заставляя обходить их стороной. Еще не родился отец Амирана, хазарейцы знали свой язык. Долины были полны тьмой, и жизнь долин пугала. Якобы людское соседство было неудобно и небожителям. Они жаловались Богу. И тот однажды пересчитал землю наново, выводя, что легче совершить подвиг земельного передела, нежели терпеть от небожителей. О мере справедливости вывода, как и мере обоснованности жалоб, нам судить не дано. Бог разделил землю так, что каждому досталась своя. Якобы на это понадобился весь день, который, как и ночь, появился в связи с тем, что солнцу и луне Бог определил порядок. День у иных народов именуется: дге, мэре, бон, де, жи. Ночь же - гаме, нихта, ахсав, буйса, е. Каждый народ назвал их по-своему. День наступает тогда, когда свет побеждает тьму и всякий видит друг друга. Ночь есть победа тьмы, человек перестает видеть человека, а народ - народ. Бог исполнил задуманное, то есть разделил всем, к наступлению вечера, ибо иного быть не могло, ибо нет худшего, чем дневное исполнять ночью. Он разделил и отправился восвояси, как вдруг при дороге под зеленым раскидистым деревом узрил некую компанию, беспечно среди воловьих мехов восседающую, праздно к небу, волнуя небожителей, турьи рога вздымающую, говоря: "Слава!". Семьсот семьдесят семь долей тверди отдал Бог семистам семидесяти семи народам, и быть не могло так, чтобы был семьсот семьдесят восьмой народ, от его длани не получивший. Тотчас же Бог по своим расчетам намерился проверить сделанное, но один от компании обратился к нему с сомнением, следует ли, ибо был вечер, то есть часть времени, когда свет борется с тьмою и неизвестно, кто победит, ибо солнце еще не накатало своего пути, а луна своего, и часто они сворачивали на привычные, отчего часто вместо вечера выходило утро. Потому вечером все стремятся быть вместе, и не следовало проверкой возмущать в людях и народах рознь. К тому же проверка могла внушить иным желание во тьме ночи пересмотреть богоданное, заронить иным сомнение в совершенном.

- Не присядешь ли, уважаемый, с нами и не разделишь ли хлеб наш, и вино наше и славу нашу - иными словами, доброе сердце свое не разделишь ли с нами? Не разделишь ли, а утром, когда свет одолеет и буде еще желание продолжить путь свой, да не исполнишь ли? - так сказал один от компании.

- Да будет отныне утро мудренее вечера! - сказал Бог. Другой же от компании сказал:

- Не присядешь ли с нами, уважаемый, и, деля хлеб, вино и славу нашу - иными словами, свое доброе сердце, не возьмешься ли быть судьей нам в нашем, ибо не встанем с места нашего и утопим вином друг друга и смерти себя предадим, если не выясним, кто же из нас в сем деле достойный.

Третий же от компании сказал:

- Присядь и возьми рог турий, скажи славословие, раздели сердце. А землю дай нам хоть у края тьмы, хоть в самой тьме долины. О сказанном таким образом сообщает Орбелиан.

Бог на то ответил:

- Есть первое питие вам мудростью и веселием, яко бы то была весела и мудра птаха господня. Есть второе питие вам словом похвалебным, яко бы то пребыл меж вами петух. Третье питие есть вам речами льстивыми, хитрыми, о которых вспоминать придется краснея, яко бы то была лисица на заходящем солнце. Четвертое питие станет вам преддверием мрака, и дела его будут злы, подобно делам химеры. Пятое же обратится вам повержением, и вид свиньи в середине грязной лужи окажется предпочтительней. Помнил бы это всякий!

Так сказал Бог, присаживаясь к компании.

- Как же, уважаемый, быть нам с питием шестым и седьмым? - спросил один от компании.

На то будто бы последовало ответом, что шестое питие случится лишь после ночи и равно будет пробуждению зимней зари - малосветлой и краткий день предвещающей. Седьмое же явится исцелением. Но, сказал Бог, впредь всегда будут люди как с питием первым, сколько бы ни пили. И всегда будут люди как бы с питием вторым, сколько бы ни пили. И всегда будут люди с питием третьим, равно как и с питием четвертым и пятым, сколько бы они ни испили - хоть мехи воловьи, хоть толику маковую.

Так глаголал Бог и дал народам обычаи всякие иные. Утром же стал хмур, как заря зимняя, и удалился. Один от компании увязался за ним, имея целью хитрое - а именно выследить место его и занять. Ему пришлось забрести в самые дальние окраины, вечно сопредельные с неиссякаемым мраком, о которых говорил один от компании и о которых сообщает Макробий.

Были первые времена мира. Не было стариков и юношей, как и юных дев. Все были одинакового возраста. Первые младенцы изумляли. Имя "мать" еще не прижилось, и женщины пренебрегали родами. Реки несли воды, полные глины, и женщины предпочитали лепить детей, нежели рожать. Не было родины, и люди шли куда вздумается, невзирая на отведенное Богом. Олени и телята тянулись к женским сосцам, и первые цари вещали клинописцам первые указы. Солнце еще не устоялось, часто восходя вечером. Чтобы охранить авторитет Бога, напряженно трудились первые жрецы. Богу было много имен. Одни поклонялись этому имени, другие - этому. Имя шло на имя. Побежденный обнимал ноги победителя, ниц повергался. Победитель тесал скалы и рубил на них строки: "Выступил я. И я в бою завоевал город царский страны его. Народ его я сжег. Народ его, какой там был, я умертвил. Железную печать я приготовил. Надпись я установил". Боги были малые и большие. И народы были большие и малые. Одному народу досталась та земля, а другому - эта.

В один из дней первых времен, когда солнце зацепилось за вершину Арджевани и день превратился в век, некто чужой коварством пришел. О солнечной смуте сказано так: "Был первый век-день бесконечный, нощию не межаемый и не мерчая".

А о коварством пришедшем принято считать как якобы о слепом Элу, прозванном слепым за беспощадность. Он не щадил ни человека, ни народ, ни гор, ни рек, ни самого солнца и полыхал огнем так, будто подлинно не имел глаз. Не щадил никого, но полыхал огнем и покрывал мраком. Трудно сказать, пришел бы он или нет, если бы солнце i?ineaaiaaei своей дорогой. Вероятно, пришел бы все равно - ведь он был слепым, и для него солнца как бы не существовало, то есть солнца, выступающего в роли светила и поводыря. Совпало же так, что был век-день, и он пришел коварством, взялся за край земли. Здесь тоже есть мнение, что он взялся за тот край, который охраняла крепость царская Арадети, возведенная там. Другое же мнение отрицает арадетский край, но настаивает на авневском, то есть том, который охраняла крепость царская Авневи. Странным здесь кажется то, что нет мнения о западной царской крепости Али, крепости мощной, как нет его и о крепости восточной и царской же Гори, прозванной так за высоту свою поднебесную и запирающую две северные реки и одну южную, впадающие в ту, которая называлась бы Лунной, если бы не имела в названии своем лишней буквицы. Крепость сия парно запирала доступ в ущелье Тана, подход к пещерному городу Уплоса и еще много другого - хотя бы путь от Мцхетоса к кулхам и к царю Утупуршину, царю диауэхов. Об Али и Гори люди и народ не говорили. Причины умолчания не объясняли. Но спорили об Арадети и Авневи, как спорили поначалу, еще до прихода слепого Эду, коварного и за край земли взявшегося, - до его прихода пришли люди и народ на верхнее поле, глядели и спорили, именно ли за Арджевани зацепилось солнце.

До того солнце длительное время восходило на востоке, ибо именовалась та сторона восходом, агмосавлетом, лмархатехвой и у иных людей и народов по-своему, но столь же точно. А заходило солнце нигде иначе, как на западе, ибо имело названием закат, дасавлет, даргкаха и столь же точно у иных народов и людей. Длительную череду дней и лет оно поступало именно так, и люди привыкли. Бережливые из них научились считать его и в том преуспели. По ним состояние дня или ночи могли судить люди менее бережливые и даже совсем не бережливые, так что Полуторный Закро якобы успевал обернуться в поисках козы до народов, проживающих за страной кедровых лесов, чему если и следует верить, то лишь с долей снисходительности, ведь известно, сколько тягот перенес в тех лесах царь Гильгамеш. Впрочем, Полуторный Закро мог иметь в виду кедровые леса, произрастающие в стороне вечного мрака, о котором знает Макробий. В ту сторону Гильгамеш не ходил и тягот там не знал - это мы можем заключить из того, что причиной его похода не была коза, как у Полуторного Закро, а известно, что лишь это творение из всех других творений отличается способностью попадать в места совершенно немыслимые.

Самые бережливые научились считать время и вскоре получили хорошие от своих расчетов результаты, которыми не преминули воспользоваться многие другие - и не обязательно только друзья или соседи. В период, когда солнце еще не умело исполнить данный Богом распорядок и восходило и заходило как получится, никто особо ничем созидательным не занимался, а если и занимался, то совершенно наугад, так что писец строчку царского вещания "Я посторил..." и так далее при взошедшем с востока солнце начинал выбивать слева направо, на другой же день, при солнце, взошедшем на западе, продолжал бить ее справа налево, уничтожая написанное накануне. А были и такие люди и народы, которые один день при восходе, если он случался с востока, вставали от лежбищ своих и принимались за дела, на другой же день при солнце, встающем на западе, опять ложились спать, а если кто и начинал трудиться, то делал все наоборот и сначала кормил быков, потом распрягал их и уж только потом пытался пахать. И совсем было неудобно, когда солнце вообще на небосвод не выходило. В такие времена руководствовались только криком осла Данте. Разумеется, все люди и народы слышать его не могли. Многим приходилось присылать к Данте скороходов, которые спрашивали, кричал ли осел, и, получив утвердительный ответ, несли его в места свои, где и возвещали, и тогда люди выходили от лежбищ к делам. Нетрудно догадаться о неудобстве жизни тех людей и особенно о неудобстве жизни самого обладателя осла Данте, иначе зачем бы он предлагал Изану пойти и показать его Теброне? Тедо в таком случае говорил, что это действительно легче - показать осла Теброне, чем заставить его замолчать. Но ему так говорить было вольно, ибо он всегда просыпался в одно и то же время, и время это наступало раньше крика осла, так что он еще успевал сказать Изану: "Вставай. Сейчас закричит осел Данте".

В год, когда солнце особенно ленилось, Данте уже в начале зимы оставался без вина, ибо всякого скорохода, как гостя, приходилось угощать, зная, что гость от Бога, то есть уазаг хуцауы уазаг, или, чтобы было понятней: стумари хвтисао. Порой бывало, гости задерживались до следующего крика осла и в земле своей говорили о втором крике как о первом, так что путаница со временем и счетом дней была ощутимая. Некоторые бережливые посылали скороходов и к Данте, и к Тедо, неся двойные расходы, но зато получая доподлинный результат, ведь известно, что Тедо всегда знал, первым криком изошелся осел или вторым. Ему доверяли безусловно, ведь он был сыном Мириана, который, пока был жив, был главным пахарем и который, увлекшись как-то, однажды проложил борозду, ставшую руслом реки, той самой, внизу которой на краю земли сторожем есть царская крепость Арадети, а вверху сторожем же - царская крепость Авневи, в среднем же течении ее Мириан поставил дом свой, и многие люди поставили рядом, устроив таким образом деревню. Вот как обстояли дела в ту пору, когда солнце не особенно было пунктуальным.

Несмотря на его капризы, история творилась своим чередом, и еще до того, как слепой Элу взялся коварством за край земли, тот же Мириан в последний раз сходил к свояку Утупуршину. Известно о нем еще то, что он не позволил женщине своей лепить младенцев из глины.

- Зачем мне этот дет на глиняном ног? - спросил он у своей женщины, именуемой Солнцеликой, про глиняных младенцев.

- Не дет, а дите. И не ног, а ноги, ибо две видишь! - поправляла Солнцеликая, и суть поправок заключалась в том, что она была чужеземной царевной, предположительно из древнего народа хеттов, и Мириан, жалея ее, одинокую, пытался говорить с ней на ее языке.

Мириан на поправки кривил щекой, а она заменила глину тестом, ибо была послушной, ибо была царского происхождения. Мириан наблюдал за ее усилиями и однажды, видя их пустую бесконечность, сказал, что не советует измышлять. Тою же ночью Солнцеликая зачала от его взгляда. А он, успокоенный событием ночи, ночью же вышел на помощь за край земли в страну, принадлежащую царю Утупуршину, свояку, ибо жены их, Мириана и Утупуршина, были сестрами. Против Утупуршина урарты предприняли агрессию. "Бог Халди выступил. Своим оружием он поразил царя страны их вместе с народом, увел в плен, угнал". Этак написал на скале по приказу урартского царя урартский писец. На самом же деле было немного не так.

Пристально поглядел на жену свою Мириан, и познала она зачатие. Встал от нее Мириан, в дорогу собрался. Встал Мириан, собрался. Девять чурчхел взял и мех вина, и маленький хлебец. Меч взял Мириан железный и маленький щит кованый. Каламани обул воловьи, каламани - лапти. Через ворота дома своего шагнул. Никто шага его не услышал. Через деревню свою шагнул он. Никто шага не услышал. В речке он умылся. Никто плеска не услышал. Верхним полем он прошел и на деревню оглянулся. Во мраке ночи пребывала она, ибо солнце если и думало всходить, то еще не выбрало часа и места.

- Эту борозду я провел, и вода потекла, и речкою стала, и деревню водой напоила, - сказал во тьму Мириан. - В сладость была пахота мне и не сдержал я руки. И быки мои, белый Цикара и черный Никора, были мне послушны.

Никто слов не услышал.

- Верхнее поле от края и до края я вспахал. В сладость была пахота мне, и быки мне были послушны, так что крепости царской Арадети и крепости царской Авневи едва место осталось.

Никто слов не услышал.

- Строго, но и с необычным чувством поглядел я на жену свою, и познала она зачатие, через время разрешится младенцем. Деревня, пашня и младенец не осиротеют ли? - сказал Мириан.

Услышала его слова Курша, собачка - то ли черная, то ли белая, то ли маленькая, то ли большая. Вислоухая извечная Курша голосу его вняла и под ворота двора шмыгнула. Никто не услышал. Через деревню пробежала. Никто не услышал. Речку по камням перескочила, в одном месте сорвавшись, водой плеснула. Никто не услышал. На верхнее поле взобралась и Мириану в ноги ткнулась. Мириан ее услышал.

- Эх, собака, - сказал. - Эх, непутевая!

Сказал, отвернулся и пошел. А она постояла, на сказанное недоумевая, ветер предутренний понюхала и почуяла на озере Надарбазеви перепелов. Тьма же их там была тьмущая, тьма тьмущая во тьме. Помчалась туда Курша в надежде отхватить пару и к ногам Мириана бросить.

А Мириан затемно миновал Арадети, крепость у одного края земли, и пошел ущельем большой реки, которой было бы названьем Лунная, если бы Бог в книге не допустил досадную приписку лишней буквицы. Что же - и с Богом бывает. И бывает с Гомером. Сказано: иногда спит и Гомер. Окликнули Мириана со стены Арадетской. Сторожем Джемал был. А про Джемала всем известно как про человека довольно тихого, но который ведет себя так, будто все на свете принадлежит ему, и все это знают, но все равно стремятся увести, присвоить, растащить. Впрочем, имени его доподлинного неизвестно, а это, здесь употребляемое, взято из источников хотя и достоверных, как все используемые, но чужих, иным человеком иного народа сообщенных.

- Эхей, не Мириан ли? - спросил он со стены негромко, хотя превосходно знал, что именно Мириан идет никуда иначе, как лишь стибрить нечто Джемалу принадлежащее, хотя ничего ни в крепости, ни за крепостью, ни перед крепостью - ни в той стороне, ни в этой ему не принадлежало, и даже меч железный был дан ему лишь на службу.

- Эхей, не Мириан ли? - спросил Джемал.

И Мириан вынужден был откликнуться.

- Да, - сказал, - да, я это, Мириан. А ты не Джемал ли?

- Я! - ответил со стены Джемал. - Я! Кому же быть, как не мне, ибо знаешь, что след птицы в небе я и то различу. Потому тебя легко узнаю по походке.

- Победу тебе, Джемал, желаю! - усмехнулся Мириан, прибавив, что спокойно он может деревню оставить, и жену свою и младенца, и дом и скот, коли на стене сторожем есть такой человек.

- И тебе победу! - задумчиво ответил Джемал.

Продолжение   Получить весь файл отрывка (14 Кбайт) 

 

Назад Вверх Вперед

Copyright © 1999 Ural Galaxy