Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Церосхеви

 

Арсен Титов

После августа, холодного и мокрого, всего в плесневелые, как старый кувшин, тучи укутанного, первые сентябрьские дни зрелым виноградом засветились. И Дареджан решилась. Да и причины были тому - решиться.

- Подожди, - попросил муж. - Может быть, и мне удастся с тобой.

Подождала Даро неделю. Мужу не удалось с работы отпроситься. Всего-то на один день, а не удалось.

- Поезжайте одни, - наконец сказал он.

У Даро на работе знали, что она хочет поехать в Церосхеви. Никто там не был, даже муж ее, да и что скрывать, она сама не была там, хотя фамилией своей происходит оттуда. Всего две женщины на земле могут сказать: я родилась в Церосхеви. Из мужчин таких не осталось.

- Поезжай, поезжай, дорогая! - сказала и начальница. - Машину мою возьми и поезжай, пока погода стоит. И дай бог им здоровья.

В прошлом году трехлетняя дочка Даро тяжело заболела, так тяжело, что стали готовиться к худшему. Ни дома, ни в столице доктора ничего определенного не говорили, диагнозы ставили разные - лечение не помогало. Может быть, это подрубило - весной слегла мать Даро. Вообще сердце у нее давно больное. Как в пятьдесят шестом из армии на мужа получила известие, так с той поры едва перемогалась. А нынче сломалась совсем. И только она слегла, дочка Даро пошла на поправку. Даро испугалась, увидев эту зависимость. Конечно, просто совпало так, да когда дума в сердце войдет, чем ее оттуда прогонишь? Испугалась Дареджан, еще больше испугалась, когда об этом же услышала от матери.

- Если моя смерть нужна, чтобы она выздоровела. пусть так будет, - сказала мать.

Вот тогда и придумала Даро съездить в Церосхеви. Уговорилась со своей тетушкой, той самой, что была в числе двух женщин, родившихся в Церосхеви и до сих пор здравствующих. Четыре женщины от мала до велика - и один мужчина при них, шофер.

Поехали. Погрузили в машину корзину с едой и посудой, сами сели - поехали. И первые полпути проехали быстро. Шоссе, деревни вереницей, голубоватый камень домов и к осени свертывающиеся сады по обочине, дальние горы мягкой синевой -насмотреться на все это не успели, а уже свернули на узкую вихляющую тропку. Сбавился ход машины. Заюлила она, завертелась то вправо, то влево и через некоторое время вывернула к реке - а за рекой скальный утес, первый предвестник гор, грудь свою развернул, плечи расправил, и по плечам крепость устроилась. Утес, грудь эту, будто древние великаны сложили. Были раньше такие, говорят, и злые были, и добрые. Кому именно понадобилось это - утес складывать, злому или доброму, уже сейчас и историки не скажут. Построили и долго жили. А куда подевались - тоже никому не известно. Когда их не стало, - мы, люди помельче, на их место прийти осмелились и свою крепость поставили, крепость и храм.

Все к окнам прильнули. Хоть и насмотрелись этих крепостей за свою жизнь, каждый день одну городскую крепость, бронзовую, гордую, едва ли не в облаках плывущую, одну ее каждый день столько раз вольно или невольно увидишь. Такие свойства наши крепости имеют. Ни за что, на них не взглянув, мимо не пройдешь. Живые они, наши крепости. Согнутые, усталые, с незаживающими ранами, но еще живые, крепкие, все еще вдаль всматривающиеся, не прет ли враг; не нужно ли еще послужить.

Даро дочку свою в окно уткнула: смотри, как красиво!

Та выставилась, но - глупая еще - больше осликом, вдоль реки арбу с камнями тянущим, заинтересовалась.

- Ванати, - сказала про крепость тетушка. Ей не впервые тут проезжать, все с самого детства знает. Это Ванати, сказала, и сейчас этих крепостей столько будет, что голова закружится. Людей будет меньше, чем крепостей, - и стала дальше пояснять, где какая стоит и чем от других отличается.

Подружка ее, вторая уроженка Церосхеви, немного помолчав, вдруг взялась спорить, дескать, все так, да немного не так. А тетушка на своем стоит, нет-де, именно так они расставлены, как она, тетушка, говорит: Ванати, Хадури, Зонкари... А подружка свое: Зонкари, какая такая Зонкари? Белоти куда же подевалась? Такая крепость, что всем крепостям крепость - и куда ты ее, пятибашенную и зубцестенную, упрятала?

- Э, подружка! - взмахивает руками тетушка. - Как же Белоти! Белоти - вон она где! А Зонкари, Нижняя и Верхняя, вот они, и крепость у них на берегу стоит. Сейчас повернем, видишь, уже горы сходятся, сейчас за поворотом и будет тебе Зонкари, и крепость будет. Сама увидишь.

А та не сдается. Путаешь-де, уважаемая. Зонкари она Зонкари и есть, да крепость-то Белоти называется. Сколько раз мимо бывала, всегда слышала - Белоти это.

Да разве тетушка у Дареджан не из тех мест, разве же не ходила она тут! Не уступит она, нет. Все так говорят: Зонкрисцихе, Зонкарская крепость. И плотина так же называется.

Про плотину вспомнили. Не древняя она - новая, только что построенная. Стали старушки вместе про плотину молодым, то есть Даро и шоферу, говорить, тут уж соединились, стали пояснять, что впереди, за крепостью, о которой договориться не могут, словно князья, за крепостью этой неразделенной огромная плотина реку перегородила. За плотиной море получилось. Поселок рядом построили. К нему и к плотине дорога сносная идет. А уж дальше плохая дорога будет.

Так разговорились, так раз вспоминались, что не увидели, как на другом берегу над самой водой вырос двубашенный замок. А перед ним - остатки брода прежнего. Дорога, значит, тут шла. Дорогу и брод стерег замок. Шофер урывками поразглядывал его, спросил названье. Женщины смолкли, к окнам прильнули, уж не предмет ли их давешнего спора показался. Нет, не он. Хадуриани это, Хадурская крепость. А Белоти или Зонкари будет потом. За нею же - чем глубже в ущелье, чем выше по реке, тем больше будет крепостей этих прибавляться: и Церосхеви, и Похала, и Сиата, и... - тут запнулись, что же за Сиатой? Дорога еще дольше ведет, а куда? - переглянулись старушки, какая же за Сиатой будет крепость? Спросили молча друг у друга и по глазам поняли - не будет ни у которой ответа. Раньше говорили, что в Млету можно прийти. Если идти дальше за Сиату, то можно прийти в Млету, что уже на знаменитой Военно-Грузинской дороге стоит. Сами они туда не ходили. Только слышали об этом. А раз не ходили, то и не знают, какие там селения. Спросить, пока было у кого, не догадались, да и не нужно было. В горы уходить - дело мужское. Теперь же у кого узнаешь. Двое их всего. И обе не знают.

Чтобы неловкость замять, на хитрость пошли, стали окрестности Церосхеви перебирать. Мол, туда едем, не дальше. И коли туда, то полезно всем знать, как и что там.

Воспоминания помирили подружек, помолодили, порасправили. Каждая другой решила уступить. Из всех церосхевцев теперь их только двое во всем мире, и спорить им, оставшимся - только недруга радовать. В родное гнездо поставить предкам свечу едут. Да о такой ерунде спорить взялись! - стыдно стало. Улыбнулись и поспешили спор забыть, прикрыть его воспоминанием. Оно, воспоминание об общем прошлом - лучшее средство для примирения. Так и до следующей крепости доехали. Встала она поперек дороги, башнями и стеною зубастою загородила проезд. Твердо стоит и надменно смотрит свысока, только что не спрашивает: а вас куда понесло?

Подъезжать стали - она чуть-чуть развернулась, как бы мощь свою показала, не две, мол, башни у меня, не две, как у соседки моей, а пять, и пойдите, гляньте, устрашитесь, если чужаки. Да ведь кто же сейчас старых крепостей испугается. Смотрит-то на них всякий, но смотрит с почтением, с любовью и гордостью - не с испугом. И знают они это, старые, да все еще не привыкнут. Или шутят. Старики ведь любят пошутить. Это и есть Белотская крепость или, по-тетушкиному, Зонкарская. Самый бы раз заспорить вновь. Да нет. Крепко подружки помнят, что двое их из всех церосхевцев осталось и что миром силен человек, не ссорою.

Проехали ее и примолкли все. Стали чаще вперед поглядывать. Дорога вверх пошла, заметно вверх. Она все время вверх шла, но поначалу не так круто. А сейчас, можно сказать, взмыла, как самолет, который долго разбегался по ровной взлетной полосе, а потом вдруг резко на дыбы встает, вверх взлетает. Миг - и уже все под тобою стелется, уже на землю, как на ковер или на карту, смотришь. И тут вроде бы все время нормально ехали, да вдруг после нескольких поворотов так высоко оказались, что немножко вздрогнули, когда вправо поглядели. Там, прямо под колесами, но глубоко внизу, как зеленый платок, спруженная плотиной река раскинулась и серебряными нитками ряби на солнце поблескивает. А горы, только что в небеса упиравшиеся, отдохнуть присели, уменьшились, небо в покое оставили.

- Церосхеви еще выше, - сказала тетушка.

И никто ей не отозвался. Просто представить трудно, как еще может быть выше. Да на повороте среди кизила два черных металлических креста встали ' не хочешь, а примолкнешь. На крестах написано, что в прошлом году на этом месте разбились люди: муж и жена. Кто именно - по фамилии уже ни тетушке, ни подружке ее узнать не вышло. Давно ведь они из этих мест ушли, давно, когда еще незамужними были.

Поскорбели минуту, сирот пожалели, но ехать надо. Свои дела ждут.

Машине и шоферу досталось на оставшейся до Церосхеви дороге. Не так, конечно, как иногда описывают: и обвалы, и снежные заряды, и тропки, где не разминуться и одному в пропасть прыгать надо, и всякие иные страсти - нет, этого не было. И даже колесо над бездной не зависало, и шофер не бледнел. Устать - устал. Это было. Но честно сказать, он готовился к более трудному пути. Потому-то, когда наконец тетушка велела остановиться и сказала: приехали, - он немного разочаровался. Ему даже стало казаться, что проехали легко, хотя мотор раскалился и сам он остановил машину с удовольствием.

- Приехали, - сказала тетушка и показала на орехи, раскинувшиеся около дороги.

Ниже орехов зеленела ровная площадка величиной с небольшой городской двор. Край его куда-то падал. А там, куда он падал, разорвавшись на несколько полос, катилась река. За нею на другом берегу жались к воде несколько клочков кукурузного поля и вставала другая стена ущелья. К ней прилипала нитка дороги. Если за ниткой проследить, то можно вызнать, куда она ведет, хотя она и прячется среди леса и неумелым швом мечется в стороны. Там, где верх стены немного прогнулся, словно спина у старой лошади, опять крепость стоит. А на этой стороне выше дороги, по которой приехали, открытое безлесое пространство к небу убегает. И где-то совсем недалеко от неба стоит дуб раскидистый, а чуть выше дуба - уж точно в небе - присела белая часовенка.

Все вышли из машины, вдохнули легкого воздуха и чуточку оглохли. Показалось, что оглохли. Дочка Даро даже пальчиком в ухо полезла, не заложило ли. А тетушка улыбнулась:

- Нет, детка, ушки твои в порядке, Церосхеви это... - сказала, а голос ее необычно значительно прозвучал, как бы с неба, которое совсем рядом, хотя и очень глубоко. То есть высоко. Нет, пожалуй, глубоко. Синь его такая, что только с чистым омутом схожа или с наступающим вечером. Того и гляди месяц со звездами замерцают. Так что кому как хочется, так пусть и считает - глубоко или высоко. Голос как бы оттуда пришел. И от него тишина стала еще ощутимее. Дочка Даро, подхваченная неведомой силой, вдруг сорвалась с места и по пригорку метров на пять вверх убежала. Всего-то на пять метров - но стало непонятно, она ли это, большая она или маленькая, отдалилась вдруг будто на километр. Даро испугалась, руки за ней вскинула и на мгновение показалось ей, что и руки ее куда-то уходят вытягиваются.

- Уй! - вскрикнула она. но тут же опомнилась Неожиданно ей стало так хорошо, что она на некоторое время все забыла, даже забыла, кто она. А потом так же неожиданно все к ней вернулось, все ощущения, память - и ей очень захотелось, чтобы тут сейчас были ее муж и мать.

Звонко засмеявшись, дочка Даро побежала обратно, неловко откидываясь назад и не поспевая за собою. Вот-вот упадет. Все так подумали, внутренне сжимаясь, будто сами собрались падать. А дочка Даро удержалась и громко вскрикнула, подбегая:

- Вот как я!

И тут на этот крик снизу, с той площадки, где Церосхеви стоял, крупными бухающими пузырями всплыл злой овчарочий лай.

- Разве пастухи... - предположила тетушка и в недоумении первая пошла к орехам, к краю дороги.

Внизу, среди старых каменных развалин, стоял новый, еще не совсем достроенный дом, и маленькая девочка в окружении трех больших овчарок смотрела оттуда на дорогу.

- Неужели наши кто вернулись, церосхевцы? - с тревогою и некоторой ревностью подумала тетушка и по старой тропке, которая сохранилась еще от них, спустилась к дому.

За нею потянулись все остальные. Только шофер остался у машины. Вообще-то ему тоже было интересно посмотреть, но он посчитал быть одному в женской компании неприличным.

Из дома вышла молодая женщина, приветливо ответила на разноголосое "здравствуйте!" и, конечно, пригласила всех войти в дом. Тетушка за всех вежливо отказалась, проворно обошла все камни, тыча тростью по сторонам и показывая, где что и как стояло. Дом их, где тетушка родилась и где родился отец Даро, стоял над самой бездной. Сейчас от него осталась только одна стена. Даро спросила, зачем дом поставили в таком страшном месте.

-А где же еще его ставить? - вместо ответа спросила тетушка.

Вроде как то, что вот этот новый и единственный в Церосхеви дом стоит на середине площадки - так это уже является признаком дурного тона. Конечно, тетушка так не думала. Просто надо было самой Даро догадаться, что раньше крепости служили совсем не украшением местных гор и в опасном месте было жить безопаснее.

Тетушка вспомнила, что не спросила у хозяйки дома, не из церосхевцев ли она или не из церосхевцев ли ее муж. Выяснив, что нет, не церосхевцы, успокоилась, немного поболтала с хозяйкой дома и только после этого направилась к машине на дороге. Все опять потянулись за ней. Хозяйская дочка и собаки смотрели им вслед.

Из машины вынесли сумку со снедью, кувшин, двух пестрых куриц и пошли к часовенке. Шофер опять хотел остаться, но ему тоже сказали идти - а то кто куриц будет резать, неужели женщины?

Конечно, к месту первым добрался он. По пути он посадил на закорки дочку Даро. Стоя в тени дуба, о: нашел слева в полукилометре дворы еще одного селения, на этот раз людьми не покинутого. Он присмотрелся и увидел, что в одном из дворов стоит человек и глядит в его сторону. Под его взглядом шофер почувствовал себя неуютно. Он развернулся, отметил в уме, что дуб очень стар и нижние его сучья так велики, что могли бы и сами стать прекрасными деревьями. Но такая уж судьба у всех сучьев - какой бы толщины они ни достигли, все равно остаются только сучьями. Отметил это шофер и пошел с дочкой Даро к часовенке, куда через некоторое время едва-едва поднялись женщины.

Отдышавшись, тетушка велела всем разуться, выстроиться цепочкой и сама встала во главе, посадив себе на спину, как недавно шофер, дочку Даро. Шофер затею проигнорировал. Тетушка покосилась, сказала, что-то скороговоркой и пошла вокруг часовенки, прикладываясь ко всем четырем углам. Цепочка двинулась за ней, в точности ее повторяя. Так прошли трижды, а потом вошли в часовенку.

Она, против ожидания, оказалась просторной и, отзывалась на каждое движение приятным густым вздохом. Два узких бойничных окошка один против другого да каменная перегородка алтаря с арочными. дверями и современный стол в углу составляли ее убранство. Закопченные стены и потолок были исписаны теми, кто еще числил себя церосхевцами.

Тетушка налила в стакан, взмахнула им со здравицею по всем углам. Потом налила остальным. И когда все выпили, достала тоненькие восковые свечечки и раздала каждому. В часовенке сразу запахло необычно дурманяще. Тетушка с подружкой подошли к алтарю, приговаривая имена погибших и умерших близких, какие они помнили, и приклеили свечечки к стене. После них так же сделали Даро с дочкой и шофер, на этот раз не обособившийся. Дочке Даро занятие понравилось. Она еще попросила свечей и приклеивала их к стенам, обжигая пальчики и охая. Даро вспомнила свою мать и беззвучно помолилась неизвестно кому за ее здоровье.

А тетушка уже подгоняла ее, посылала найти уголек, чтобы написать на алтарной перегородке, где найдется место, об их здесь пребывании. Даро под тетушкину диктовку написала: были дети и внуки Гига... - и дату.

- Какого же Гига? - спросила подружка, сама подписываясь рядом.

Тетушка прочла написанное и сказала, чтобы Даро дописала фамилию.

Из всего ритуала осталось только зарезать куриц. Вышли наружу, закрыв дверь на щепочку, как было до них. В первое мгновение дуб показался обугленным.

- Уй, как черно! - воскликнула Даро, чтобы заглушить вспыхнувшую тревогу.

- От солнца, - пояснила тетушка. Она сама сходила к дубу, взяла оставленных там куриц. Одна из них беспечно пощипывала травку, другая лежала с закрытыми глазами. Тетушка подала их шоферу, указав на место перед дверью. Шофер взял нож, недовольно перевел в уме, что может испачкаться, приложил курицу. головой к камню и саданул. Потом так же поступил со второй. Все обошлось. Испачкал немного только левую руку. Тетушка отрезала у куриц лапки и положила вместе с головами в углу часовенки. Спустившись дубу, женщины в шесть рук мигом ощипали выпотрошили куриц. Легкий ветерок потащил пух, но недалеко.

С трапезою расположились под орехами. Расстелили скатерть, разложили посуду и снедь. Куриц варить понесли в дом, в единственный дом в Церосхеви. Пригласили к трапезе и хозяйку дома. Та долгое стеснялась и отказывалась, но подчинилась.

Застолья по-мужски, по обычаю, не получилось. Не особенно тетушка им управляла. Более того усевшись с той стороны скатерти, которая была к Церосхеви, тетушка потихоньку повернулась ко всем. спиной, потому что ей неудобно было постоянно оглядываться на свое пусть и несуществующее селение. Она и не заметила, как отвернулась от всех и смотрела только туда, на сизые развалины Церосхеви.

Откуда-то к трапезе набежали поджарые свиньи Их стали прогонять, но безуспешно. Пришли два теленка, маленькие и милые. Дочка Даро стала их кормить хлебом и грушами. Заносчивый петух привет десяток куриц, как цыган цыганок. Они принялись везде шнырять.

Позже всех пришел старичок с палкой - из того селения, что видел шофер под горой. Шагов за тридцати он остановился с приветствием. Тетушка с подружкой громко пригласили его к трапезе. Старичок, сухой и согнутый, с лицом дубовой коры, подошел не спеша, поздоровался еще раз. Его снова пригласили присесть, а дочка Даро церемонно поклонилась:

- Проходите, угощайтесь.

Получилось у нее смешно.

Наливая старичку, тетушка посмотрела на шофера, не налить ли ему. Он снисходительно усмехнулся, отчего-де не налить, к тем двум прибавим еще пять крестов. От него отстали. Старичок выпил в одиночестве.

Опять пошли воспоминания.

Молодая женщина пошла смотреть куриц, не готовы ли. Когда она вставала, халат ее спереди несколько оттянулся, и шофер увидел ее груди, очень похожие на небольшие груши. Он вспыхнул и долго провожал ее глазами, угадывая под бесформенным халатом движения еще не располневшего тела. Может быть, старичок заметил его взгляд, а может быть, оттого, что, встав, женщина невольно обратила на себя внимание, но он вдруг сказал тетушке:

- Теперь она тоже вашей считается, а, уважаемая?

- Тоже наша! - ответила тетушка.

- А такую в любую фамилию с почетом взять можно, - сказал старичок. - Уже два года одна живет. Она вышла замуж против воли родителей, убежала со своим любимым парнем. Тот упорный человек оказался. Говорит, я деревню к жизни верну. Сейчас в армии он, в Афганистане. Осенью домой приедет. Нравится им тут. Уехать отсюда невозможно - притягивает.

- Почему же все уехали? - спросила Даро. Старичок не нашел, что ответить. Откуда ему знать - он-то ведь не уехал.

Снова стала говорить тетушка. И завела речь о том, что их, настоящих церосхевцев, осталось всего двое старушек, а из мужчин не осталось ни одного. Старичок покачал головой и сказал, что знает еще одного человека, родившегося в Церосхеви.

- Нет, нас только двое, - твердо сказала тетушка.

- Ан нет, уважаемая! - воскликнул старичок и позвал девочку, дочь хозяйки. - Поди сюда, милая!

Девочка несмело подошла.

- А вот и третий человек, родившийся в Церосхеви! - сказал старичок.

И все, кто и что бы в этот миг ни делал, враз посмотрели на девочку. Потом удивленно ахнули. И ахнули по большей части потому, что сами не догадались. К девочке потянулись с ласками, а она застеснялась, если не испугалась, прижалась к старичку и отворачивалась от всех, не соблазняясь даже на подарки. Впрочем, на самый дорогой - от шофера - она согласилась. Он пошептал дочке Даро на ухо, чтобы та уговорила девочку покататься на машине. Девочка с такой мольбой посмотрела на подошедшую мать, что не разрешить стало невозможно.

Они славно покатались. Девочка была в восторге, и шоферу не хотелось ее отпускать. Он, как только вспоминал ее мать, так начинал придумывать, чем бы еще обрадовать девочку. Он давал ей подержаться за руль, отдал ей смешного чертика, болтавшегося на цепочке в кабине, разрешил громко сигналить. И каждый раз спрашивал, чего она еще хочет.

Наконец девочка устала и сказала: хочу к маме.

Шофер расстроился. Девочка прижалась к матери. Халат обтянулся, и шофер опять увидел, что женщина стройна. Чтобы больше не краснеть и забыть ее, он стал ковыряться в моторе, потом несколько раз попытался въехать на отвесную гору. Машина застревала на первых же метрах, грозясь опрокинуться. Шофер оставил затею, включил радио и стал слушать музыку.

А у скатерти тем временем шла беседа о прошлом. Сидели, вспоминали сельчан, праздники, беды, ушедшие заботы - жизнь. Тетушка посетовала, что ущелье, некогда такое многолюдное, опустело. У старичка после ее слов лицо виновато запылало, будто он подговорил всех уйти. Тетушка сетовала, он же кивал, соглашаясь, да-да, горы пустеют, дичают, а им, горам нужны люди, раньше ущелье было тесным, сами посмотрите, на какой площадке Церосхеви ютился, над пропастью жили, от врагов, конечно, безопаснее, но будь земли побольше, наверно, все-таки бы раскинулись, разогнулись. Много народу жило здесь. Дорога шла раньше по ущелью, важная дорога в Магран-Двалети -была такая страна в горах - и дальше через Кавказ на север. А теперь? Белотскую крепость проезжали? Крепость есть, а деревня где? Что-то там еще стоит наверху...

При этом, услышав о Белотской крепости, подружка глянула на тетушку, но та постаралась взгляда ее не заметить.

Старичок вдруг проявил изрядную осведомленность и вспомнил такую старину, когда край еще принадлежал князьям. Они были недовольны царями и постоянно восставали. Царям приходилось выкуривать их из крепостей. Наконец одному надоело - от врагов на границах отбиваться не успеваешь, а тут еще эти путаются... Отобрал царь ущелье у князей и передал сыну своему, живи, мол, здесь и охраняй. Тот и построил нынешнюю крепость Белоти, а до того там старая крепость была, старая, которой тысяча лет. Вот с каких пор люди тут живут!

Сказал это старичок и посмотрел мимо всех приезжих на молодую женщину и дочку ее. Тысяча лет только известных, а неизвестных и не сосчитать.

- Вырастай, дочка, - сказал он девочке, - И приводи сюда мужчину, мужа своего. И дети твои так же поступят. И родится деревня вновь! - а у матери ее спросил. - Пишет Георгий, муж твой?

Молодая женщина смутилась и ответила, что в ноябре обещает быть дома.

- Значит, к августу радость ждать в вашем доме! -решил старичок.

Его сначала не поняли. А потом вдруг молодая женщина догадалась, о чем он, бесстыдник, и закрыла лицо руками: уй ме!

Довольный старичок победно оглядел всех, тоже немного почувствовавших неловкость, взял стакан и обратился к молодой женщине со словом. Вышло у него не очень гладко, да ведь уж как кто может. Местный старичок он из соседнего, еще теплящегося, селения - не Шота Руставели.

Обратный путь оттого ли, что вниз, оттого ли, что всегда так, но путь обратный оказался короче. Одна за другой промелькнули все крепости и башни, все домики редких селений, крепость Белоти пароходом многотрубным проплыла мимо. И вырвалась машина на простор, на асфальт, в долину шумную и теплую. Бархатная, не холодная и гладкая, не шелковая, как в ущелье, а теплая и мягкая, бархатная мгла густела и укрывала на ночь бесчисленные сады и деревни. Шел по дороге запоздалый скот, и шоферу приходилось все время сигналить. Иногда он даже тормозил, высовывался из машины, ругался с ним, стыдил, и вообще было видно, что шофер чем-то расстроен. Скот отвечал ему равнодушным и порой, кажется, даже презрительным взглядом. Шофер закипал еще больше. Явно с ним, обычно таким выдержанным, что-то случилось.

Женщины притихли и как-то по-птичьи притулились по углам - разморило к ночи.

Даро, прибаюкав дочку, думала о муже, о своем любимом муже, по которому она за день разлуки привычно соскучилась. Ей очень хотелось рассказать ему о поездке.

Поездка удалась, и на душе у Даро было хорошо. Мать тоже выздоровеет. Уверена в этом Даро. Летит она к мужу домой.

И не знает - никто еще в Грузии не знает, что не жить людям в Церосхеви, не жить людям, не множиться домам. В густеющей темноте неясным белым пятнышком мерцает под небом часовенка. И ему вторит одинокий огонек над пропастью. Придет сюда Георгий, поставивший этот дом. Придет, не тронутый пулей в Афганистане. Но придут и люди. Придут так, что не станет дома. Наступят такие времена и придут такие люди, которых никто не ждал. Придет год войны. И жена Георгия, молодая женщина, странно похожая на мать Даро после известия о муже, едва спасется в долине.

 

Назад Вверх

Copyright © 1999 Ural Galaxy