Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Еще не скрылись в дымке

 

Юрий Бриль

Дело было так. Форточка распахнулась от ветра, и на пол упала маленькая птичка-колибри. Она лежала, вытянув ножки, глазки ее были закрыты.

Эндиу-нерпа спала.

— Охо-хо! — сказал Таят Васильевич.

Эндиу-нерпа не подумала вставать.

Тогда Таят Васильевич встал сам, захлопнул форточку.

— Ветер с Аляски,— сказал он и поднял птичку. День был серым, а птичка была яркой. Таят Васильевич сделал губы цветком, сунул клювик в рот. Клювик пошевелился, глазки открылись. Таят Васильевич положил птичку-колибри под мышку и снова лег спать. Спал, спал и проснулся.

— Эндиу-нерпа, просыпайся и ты наконец,— сказал он. Эндиу-нерпа наконец проснулась.— Кушать надо — иди в магазин.

Эндиу-нерпа надела куртку и боты, пошла в магазин. Таят Васильевич ждал ее в пижаме за белым столиком на кухне. Вскоре Эндиу-нерпа вернулась. По обыкновению, она танцевала танец “Чего только нет в магазине!”. Танцевала, танцевала и перестала танцевать.

— Почему ты надул губы и не танцуешь со мной? — сказала она.

— Не радостно мне, вот почему я надул губы и не танцую с тобой.

— Что ж, и я танцевать не буду, не жди тоже, чтобы я пела.

— А вот петь могла бы ты,— сказал Таят Васильевич, вспомнив, почему он женился на Эндиу-нерпе.

Дело было так. Шел Таят Васильевич берегом моря, видит, нерпа купается. — Петь умеешь ты? — спросил он. — Петь умею я,— ответила нерпа. — Тогда я на тебе женюсь.

Таят Васильевич кушал за белым столиком и вздыхал. Еда была обычной, и радость от нее не приходила. К тому же под мышкой было щекотно, и весь левый бок начинал зудиться.

— Вот что, Эндиу-нерпа,— сказал Таят Васильевич,— заштопай мою концертную камлейку, я пойду посмотрю на родные места.

Эндиу-нерпа заштопала концертную камлейку, Таят Васильевич надел ее, повесил на грудь бинокль, надвинул поглубже кепку, чтобы не слепило глаза от юпитеров.

Все дороги вели через заставу. Таят Васильевич прошел мимо облаявшей его для порядка пограничной собаки в здание заставы, протянул в дежурное окошко свой паспорт.

— Дратвуйте, я пошел посмотреть на родные места. — Здравствуйте,— вежливо сказал пограничник в зеленой фуражке и сделал у себя в пограничном журнале отметку, что Таят Васильевич пошел посмотреть на родные места.

Таят Васильевич прошел мимо Дома культуры, мимо магазина, мимо пирса, где швартовался плашкоут, нагруженный товарами широкого потребления, мимо редакции “Правда тундры” с корреспондентом в окне, который тотчас взял ручку и стал писать статью с продолжением о том, как Таят Васильевич пошел посмотреть на родные места; мимо станции по борьбе с инфекционными заболеваниями, мимо столовой, мимо эскимоса Анатолия Михайловича...

— Дратвуйте, вы куда? — остановил Таята Васильевича Анатолий Михайлович. — Иду посмотреть на родные места. А вы? — Иду берегом моря.— Анатолий Михайлович так же, как и Таят Васильевич, был одет в концертную камлейку, за спиной у него был пустой рюкзак. — Наверно, нам по пути.

Таят Васильевич посмотрел в бинокль: над заливом носились поморники, в вышине летел вертолет, неся на тросе большую железную трубу, на берегу стоял склад Свенсона. Они шли, любуясь окрестностями и разглядывая выброшенные морем предметы. Десять пластмассовых зубочисток и набор кухонных досок и скалок за 16 руб. 40 коп. они положили в рюкзак. Так незаметно для себя дошли до склада Свенсона. Кто такой Свенсон и как выглядят мериканцы, никто не помнил, но склад стоял, стоял и стоял и назывался так, а не иначе.

— Ветер сильный, не замерз ли я? — сказал Таят Васильевич.

— Надо огонь развести. От огня бывает тепло,— сказал Анатолий Михайлович.

Они насобирали деревяшек и нашли выброшенную морем железную бочку. Таят Васильевич открутил пробку — из бочки что-то полилось. — Не сердитая ли это вода? — Нет, не сердитая. Ее я отличу. — Если горит, значит, горючее.

И они развели костер рядом со складом Свенсона. Костер горел жарко, и озябшие путешественники хорошо согрелись.

— Покушать бы еще,— сказал Анатолий Михайлович. — Никого нет. Кто нам даст покушать? — Не даст ли нам покушать родная тундра? Бабушка Левна знала сто пять съедобных корешков и готовила из них двести блюд.

— Да, уж вы, юиты*, знали толк в корешках. Особенно до укрупнения, пока нас не свезли в один поселок и не началась светлая жизнь.

— Да и вы, чукочи, кое-что знали. — Макаракшу знали, моняло**, конечно, варили. Помню, здорово радовались, когда кушали.

— А сейчас кушаешь и не радуешься. Эх, вспомнить бы саклъак кувехкарак***! Было так: намораживали на всю зиму, а потом кушали и запивали натаявшей водичкой. — Я многое помню. Я помню, например, что икс равнялся единице, а какой листок у макаракши — нет.

— Тогда сядем на камушки и вспомним песню “Ой-ей, щедра родная тундра!” — И станцуем.

— И станцуем — только сидя, потому что я уже устал. Они сели на камушки и увидели евражку. Евражка тоже увидела их. Она хлопотала у своей норы и, увидев их, пискнула, сложила маленькие ручки-лапки на груди, застыла столбиком. Была она в серой шкурке-камлейке.

— Евражка, мы кушать хотим,— сказал Таят Васильевич.

Евражка ничего не ответила.

— Я вспомнил, что надо делать.— Анатолий Михайлович скинул с одного торбаза галошу и пошел потихоньку, прощупывая носком землю. И везде земля была твердой, а в одном месте была мягкой и пружинила. Тогда он отломал ветку карликовой березки и стал в этом месте копать землю. И раскопал евражкин амбар, где лежало много корешков. Евражка подбегала к Анатолию Михайловичу, неуважительно скалила зубы и свистела. Евражкины соседи, тоже евражки, все в серых, немарких шкурках-камлейках, выходили из нор, всплескивали ручками-лапками, свистели: ой-ей, грабеж средь бела дня!

— Эх ты, евражка, жалеешь для нас корешков! — сказал Таят Васильевич.

— Надо ей дать что-нибудь взамен, чтобы не жалела. Бабушка Левна давала, но что, не помню.

Таят Васильевич порылся в карманах и нашел две конфетки карамели “Плодово-ягодная”. И он положил эти конфетки у норы евражки. Но евражка к конфеткам не подходила, а продолжала ругаться.

— Кушайте корешки, Анатолий Михайлович. Все корешки можно кушать, кроме одного. Этот один ядовитый. Вот такая она нехорошая, евражка. Специально подкладывает.

— А вдруг я как раз этот один и съем? Нет, тундра нас не накормит, пойдемте к морю.— Таят Васильевич посмотрел в бинокль: над заливом носились с неясной целью поморники, в вышине летел вертолет, неся на тросе железную трубу, на берегу горел большой костер.— Летит и летит,— сказал он о вертолете.

— Трудно против ветра,— сказал Анатолий Михайлович.

— Еще как трудно,— согласился Таят Васильевич.— Только на том берегу ничего нет, одни скалы.

— Зато теперь будет труба.— Анатолий Михайлович взял бинокль, приставил его к глазам.— Это не костер,— сказал он,— это склад Свенсона горит.

— Загорелся от молнии или от искры,— сказал Таят Васильевич.

— Молнии я не видел,— сказал Анатолий Михайлович. Они взяли обратно свои конфетки и, посасывая их, пошли к морю. У моря лежала одна ракушка мидии, но кушать ее было нельзя, потому что она лежала давно и плохо пахла.

Идя берегом моря, они увидели Евдокима Анкауна.

— Дратвуйте, мы кушать хотим,— сказали они ему. — Дратвуйте, вот вам байдара, гарпун и лицензия на моржовый промысел. Убьете моржа — возьмете у него скусную кишочку.

— Когда-то вы, юиты, были хорошими зверобоями,— сказал Таят Васильевич Анатолию Михайловичу.

— Да и вы, береговые чукочи, ничем от нас не отличались.

Таят Васильевич сел на весла, Анатолий Михайлович взял в руку гарпун. Вскоре они приплыли к маленькому острову и увидели лежбище моржей. Моржи тоже увидели охотников и сползли в воду. Один только морж-секач остался на острове. Был он, как и все другие моржи, в защитного цвета шкуре-камлейке, только большего размера.

— Эй, морж! — крикнул Анатолий Михайлович и замахнулся гарпуном.— Отдавай сейчас же свою скусную кишочку!

Этот морж-секач ничего не ответил, но стал дуть. Наберет побольше воздуха и дует, наберет и дует. Дует и дует, так что глаза сделались совсем красными.

— Не знаю, что с этим моржом делать,— сказал Анатолий Михайлович.

—И я не знаю,— сказал Таят Васильевич,— поплывем назад, спросим у Евдокима Анкауна.

И Евдоким Анкаун сказал:

— Я не знаю. И никто не может знать наперед, что они такое выкинут, эти моржи. Может, вам легче убить лахтака?

— Нет, лахтака нам убить не легче.

— Жаль, а я думал, что вы возьмете мою байдару и мой гарпун и будете охотиться вместо меня. Я стар, мозги ослабли, гарпун выпадает из моей руки.

— Мы пойдем, пожалуй, дальше берегом моря — некогда нам с вами алясничать.

И они шли берегом моря дальше и вскоре увидели много китовых костей и разрушенные землянки.

— Тут стояла Красная яранга,— сказал Таят Васильевич и поднял с земли сильно проржавевшую проволочную звезду. На той звезде были обрывки проводов и останки патронов.

— Здесь я впервые увидел лампочку Ильича,— сказал Анатолий Михайлович.

— Да, это было настоящее чудо. Не то что шаманские проделки старика Чайвырдина.. Подумаешь, искусство — живую мышь сглотнуть!.. А звезда была видна издалека. Со всей тундры народ потянулся.

— А тут была наша землянка... Да вот она и есть. Сохранилась.

Китовые челюсти служили входом той землянки, китовый позвонок — вентиляционной дыркой. И было еще окно вверху, обтянутое пузырем китовой печени.

— Все как раньше,— сказал Анатолий Михайлович.— Зайду в землянку, наверно, увижу, по углам лейки горят.

— А вы зайдите.

Анатолий Михайлович заглянул в земляной коридор, увидел грязную шкуру, служившую дверью.

— Что я туда полезу? У меня есть двухкомнатная квартира со всеми удобствами и водопроводом. И вообще мне пора домой. В шесть столовая откроется.

— Проводите меня маленько,— сказал Таят Васильевич,— место, где стояла наша яранга, не за горами, а за тем холмом.

Они шли вместе, потом Анатолий Михайлович остановился около выброшенного морем предмета. Предмет этот напоминал телевизор, но от экрана тянулись еще провода к железным, навроде кухонных, шкафам, где искрились маленькие лампочки.

— У меня такого нет,— сказал Анатолий Михайлович и остался танцевать у найденного предмета. Танец его не имел названия и не был похож на известные испокон веку “Евражку” или “Ворона”. Таят Васильевич перевалил через холм и оказался возле яранги, где пас оленье стадо Тынелин.

— Дратвуйте, вы накормите меня наконец?!.

— Дратвуйте, вы, наверно, хотите молока? Вот вам аркан, поймайте мамку-важенку. Га-га-га-гак! — закричал он, чтобы стадо сгрудилось.

Таят Васильевич дважды бросал аркан — и дважды неудачно. На третий раз ремень захлестнул рога быка-оленя.

— Не думаю, что этот бык-олень в белой шкуре-камлейке даст нам молока. Проще взять его у мамки-важенки,— и Тынелин, отпустив с миром быка-оленя, набросил аркан на рога мамки-важенки, у которой была нарядная белая, с рыжими подпалинами, шкура-камлейка. Таят Васильевич оттолкнул теленка, который тут же без дела толкался и норовил подлезть под мамку-важенку, хотел поймать наполненное молоком вымя, но мамка-важенка отпрыгнула в сторону — и Таят Васильевич повалился на землю. Тогда Тынелин отстегнул от пояса кружку, нырнул под мамку-важенку, крепко обнял ее, давай сосать молоко. Насосет полный рот — сольет в кружку, насосет — сольет. Вскоре кружка наполнилась.

— Пейте на здоровье.

— Большое спасибо!.. А скажите, где у вас кран, чтобы руки вымыть? Нас в интернате учили обязательно мыть перед едой руки.

— Крана и других удобств у нас не бывает,— сказал тогда Тынелин и выпил молоко сам. Выпив, крякнул. На щеках у него выступил румянец.

— Когда мы были оленеводами, я был совсем маленьким и забыл, что можно жить без крана и радоваться.

— Оставайтесь вместо меня и радуйтесь.

— Я бы остался, но у меня дома жена Эндиу-нерпа и телевизор “Прогресс”.

— А я один в пологе сплю. Моя невеста Лиза не хочет со мной жить в яранге. Днем она спит, а вечером ей нужно петь и танцевать в ансамбле “Ярар”.

— Пожалуй, я посижу пять минут в пологе, повздыхаю.

Таят Васильевич сидел пять минут в пологе и вздыхал. И при свете жирника разглядывал горшки, вылепленные из глины, песка, крови и собачьей шерсти, разглядывал старое деревянное корыто, покрытое слоем почерневшего оленьего жира, разглядывал фигурку божка-пеликена, который улыбался и подмигивал ему. Разглядывал и вздыхал, вздыхал... Потом вылез из полога и сказал:

— Что делать, не знаю. Прямо сам не свой. Посмотрите, что у меня тут.— И он задрал камлейку и показал свою левую подмышку.

— Да ничего,— сказал Тынелин,— птичка-колибри гнездо свила. Птенцы вывелись. Большие уже.

— А я думал, она мне приснилась.

— Может, и приснилась,— сказал Тынелин,— откуда я знаю?

— Кыш! А ну, кыш! — Птичка-колибри выпорхнула, вслед за ней выпорхнули также птенцы.— Кыш! Кому говорят, кыш?! — гнал Таят Васильевич пернатых приживал. Но они не торопились улетать, особенно птенцы, ведь для них подмышка Таята Васильевича была все-таки какой-никакой малой родиной, и они, учась летать, садились ему на плечи и на кепку.— Кыш! Кыш! — И вот птичка-колибри, сделав круг над его головой, полетела в сторону моря. За ней, неопытно взмахивая крылышками, устремились птенцы. Они еще оборачивались, надеясь, может быть, вернуться будущей весной или через мильон мильонов лет. Вскоре птичка-колибри и ее дети-птенцы скрылись в дымке.

— До свидания! — сразу заторопился домой и Таят Васильевич.— Счастливо оставаться! — крикнул он уже с холма и махнул рукой.

— Встретимся, наверно! — крикнул ему Тынелин.— Приходите еще на репетицию!

Таят Васильевич подкрутил резкость у бинокля и посмотрел вдаль: поморники сбивались в косяки, собираясь улететь, скрыться в дымке; знатоки корней, евражки, зверобои и оленеводы укладывали рюкзаки, чтобы уйти навсегда, скрыться в дымке; моржи, киты и тюлени грудились в стада, чтобы уплыть, скрыться в дымке; скусные моржовые кишочки, кожа кита мантак, сакълак кувехкарак таяли прямо на глазах, скрывались в дымке. Да и сама дымка не стояла на месте, надвигалась на стекла бинокля, затягивала небо. Таят Васильевич взял ближе: на берегу лежал выброшенный морем вертолет, рядом с ним — большая железная труба. Конец. Тьфу!..

 

* Эскимосы (вернуться к чтению)

** Полупереваренная пища из желудка убитого оленя (вернуться к чтению)

*** Родиола розовая — растение семейства толстянковых (вернуться к чтению)

 

 

Назад Вверх Вперед

Copyright © 1999 Ural Galaxy