Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Хроника букейских империй, ч. 2

 

Арсен Титов

Вообще они с Мирианом были участниками той самой компании, которая в день распределения земли сидела под раскидистым зеленым деревом в виду больших бычьих мехов и призвала Бога разделить с ними хлеб-соль и быть заодно судьею им в их ристалище. Ибо, сказали, мы убьем друг друга и вином задушим каждый себя, но вызнаем, кто же из нас в сем первый. И хотя времена оставались быть первыми, Мириан же успел деревню построить, верхние поля вспахать, русло речке, пусть зазевавшись, проложить. Дополнительно к этому он сумел в жены взять такую женщину, на которую можно было смотреть взглядом, сеющим в нее младенца. И быков имел Мириан своих, белого Цикару и черного Никору, и ярмо им имел свое, и гумно свое. И меч железный был у него свой, и к нему щит маленький кованый был свой же.

Ничего подобного Джемал за собой не знал. Он сменою сидел на стене. И если смена выпадала на светлое время, то часто смотрел в сторону верхнего поля, где различал в теплом земном мареве Мириана с упрягою белого Цикары и черного Никоры. Глядел вниз от верхних полей, в пену деревьев и садов деревенских, где в бликах речной ряби различал женщин, старательно лепящих младенцев. И смотрел во двор Мирианов и видел за прялкой или за стряпней солнцеликую жену его, и непутевую Куршу видел и ягнят и телят красных видел. Но более всего видел солнцеликую. И чем больше видел, тем становился задумчивей, тем больше лицо его принимало выражение человека, у которого все хотят увести, присвоить, растащить.

- И тебе победу! - задумчиво сказал Джемал со стены Мириану, а Мириан вторично усмехнулся и пошел себе далее, углубляясь в ущелье реки, которая из-за присутствия лишней буквицы "к" в своем названии не могла считаться Лунной.

Далее за Арадети встречались крепости иные. Но Мириан шел мимо, и никто не слышал шага его. И он пожалел о том, что назвал собаку свою непутевой - сейчас бы веселей было идти. Он оглянулся позвать ее и позвал, но известно, что Курша в это время на озере Надарбазеви пыталась отхватить пару перепелов.

Совсем к утру выпала роса и изрядно Мириана промочила, а как взошло солнце, на этот раз не решившееся на обычные свои вольные трактования божия устава, сел Мириан передохнуть. Выбрал под орехом пригорок в виду крепости Ацкури, разул лапти свои каламани, разложил их в тени дерева, чтобы не ссохлись, рядом щит свой положил и мех - в тень же, а меча не распоясал. Траву из каламани, в пути ноги ласкающую и для того туда перед дорогой закладываемую, бережно на солнышке раструсил. Подсохнет - соберет он ее в каламани вновь. И чурчхелу достал он, и хлебец, и за мехом в тень орехового дерева обернулся, чтобы испить и закусить, да увидел в стороне некоего человека, лук гнущего и стрелу на него возлагающего.

- Если в меня промахнется, - подумал Мириан, - то попадет стрелою в жену мою солнцеликую с младенцем во чреве, или в быка моего белого Цикару, или быка моего черного Никору, или в ягненка, или в Куршу попадет, глупую и непутевую. Или попадет в кого-нибудь в деревне. А если и ни в кого не попадет, то увидят стрелу соседи, вот, скажут, Мириан неизвестно где ходил, а земля его нашествиям подвержена. Эх, видно принимать стрелу мне, горемычному!

Отпустил тетиву человек. Полетела стрела. Принял ее Мириан. Упал подле меха и щита своего, босой и с мечом у пояса.

- Халдие еурие уштуни! - сказал человек, подходя к мертвому Мириану, что означало только то, что человек исповедал бога Халди и сотворил сие его величием, то есть был человек урартом.

- И чего добился? - спросил Армаз, бог Мириана, у Бога-творца.

- А что? - спросил Бог-творец.

- Посмотри! - показал Армаз, бог Мириана, на бездыханного Мириана.

- Ну ведь говорил же! - рассердился Бог-творец, вынул стрелу из сердца Мириана и направил ее на того человека.

- Ну чудеса! - вскричал бог Халди, бог урарта, - его человек не стрелял, а мой замертво упасть должен!

- Мой, твой, тот, этот! Кого слушать! - рассердился Бог-творец, не вникая в суть того, что с Мирианом он некогда сидел в одной компании под раскидистым ореховым деревом. Рассердился и вообще стрелу выбросил куда-то едва ли не за Арджевани, а может, именно на Арджевани, отчего впоследствии солнце не могло толком мимо ходить, вечно зацеплялось, пока не зацепилось столь крепко, что наступил век-день, и этим воспользовался коварный и злой Элу. То есть, получалось как бы, что сделал он нехорошо, но ведь и Мириану с чужой стрелой в сердце лежать тоже было нехорошо - тем более, что он пошел помочь свояку своему и тем более, что он жене своей солнцеликой взглядом младенца во чрево посеял.

Хорошо или плохо, но он сделал, и судить его кто возьмется? Он сделал. Стрелу он выдернул. Встал Мириан и за меч схватился, меч железный, одним лишь блеском страх сеющий, а прикосновением - смерть.

Бог Халди, конечно, это увидел и увидел невыгодность момента.

- Быка и десять тысяч баранов посвятишь мне? - спросил он своего человека.

- Какой разговор! Как только отобью у Утупуршина, так и посвящу! - закричал его человек.

Побежал бог Халди к Богу-творцу.

- Так бы ничего, - сказал бог Армаз, бог Мириана, Мириану. - Да боюсь, что часть полученного Халди творцу отдаст. Сговорятся они.

- Эх, - сказал Мириан, - дал бы я тебе жизнь свою, да ведь свояку Утупуршину помочь иду. По возвращении возьми, пожалуйста!

- Хотя бы бычка годовалого - все мне легче с творцом разговаривать будет! - попросил Армаз.

- Разве жалко! - сказал Мириан, хотя на самом деле очень ему было жалко, жалко бычка годовалого, чистенького, красненького с белой отметиной на лбу, с крепенькими рожками, крепеньким корешком под брюхом. Жалко ему лишать жизни бычка годовалого. М-м-му, - говорит бычок, светлыми ресничками хлопая, - М-м-муриан! Жалко, конечно, такого. Но говорит Мириан: - Разве жалко, - да с собой нету. А вот есть хлебец, вот есть чурчхелы, вот мех вина есть.

- Дай покамест вино и хлеб, а бычка по возвращении посвятишь! - согласился Армаз и поспешил к Богу-творцу.

Едва шаг ступил, а Халди довольный уже навстречу летит.

- Дело сделано! - говорит. - Куда твоим коркам сухим да кислятине против моих быков да баранов.

- Посмотрим! - сквозь зубы сказал Армаз, повернулся к Мириану: - Пойдем, провожу тебя. В одном месте перевал знаю. Минуем урартов. - И еще сказал, извиняясь: - Твой голос с верхнего поля ко мне донесся, когда я в Хеви был. С Джемалом ты разговаривал, а я уже Лиахви вброд переходил. Немного поскользнулся и остановился одежду отжать. Потому опоздал стрелу отвести.

- Ничего, - сказал Мириан и спросил, зачем Армаз в Хеви ходил.

- По ту сторону гор смотрел, - махнул рукой Армаз. - Не нравится мне, что там творится. Как бы конные народы сюда не хлынули.

- Отобьемся, - сказал Мириан.

- Кто знает. Поле там такой огромной величины, что в вечный мрак упирается.

- Больше нашего верхнего? - сравнил Мириан.

- Больше неба, - сказал Армаз.

- Ну, хорошее небо я с Цикарой и Никорой за три дня вспашу, - прикинул Мириан и, немного погодя, прибавил пояснение: - Вспахал бы за два, кабы не солнце. Или бы возиться около него пришлось, или бы ждать луны - так и так лишний день потребуется.

- Это если на небо с вашего верхнего поля смотреть, - возразил Армаз. - А из Хеви посмотрел бы ты!

- Там - да! - из уважения к Армазу согласился Мириан, хотя из Хеви на небо никогда не смотрел.

- Вот такое там поле и все заселено конными людьми и народами, - поделился тревогой Армаз.

- Каждому свое дано Богом, - напомнил Мириан.

Армаз от такой глупости даже в ладони прихлопнул:

- А зачем же ты к свояку своему Утупуршину с помощью идешь?

- Да, - смутился Мириан.

- Прямо тебе скажу, - признался Армаз. - Недолго мне жить осталось. Иные придут. Однажды поднимешься на капище - а я там бездыханный и поруганный лежу.

- Не бывать такому! - грянул кулаком по щиту Мириан.

Так грянул, что гул по горам пошел, и гроза в одночасье родилась. Вымокли оба, и с Ацкурской крепости им пальцем у виска покрутили. Они увидели и вдруг расхохотались. Расхохотались и - два мокрых дурака - остановились посреди грозы в устье речки Кваблиани, отмкнули мех Мирианов, Армазу посвященный, и давай вместе из него хлебать. Подняли над головой, рты поразинули и поочередно друг другу струйкой поливают. Дождь хлещет. Молния меж ног рыщет. Гром вековые деревья выворачивает и в реку швыряет. С гор из урочищ лесные люди выскочили, лесные люди - каджи, али, кудианеби и все прочие. И даже - чего уж совсем никто не ждал - вышли тихонько на поляну месепи. Вышли, в стороне остановились. Они ведь всегда попарно ходят, месепи - мужчина и женщина, ну, еще разве что собака с ними. И то известно, что осенью они появляются, во время спелого винограда. А тут тоже пришли, в стороне остановились и смотрят. Месепи - как бы боги и как бы не боги, осенью приходят и всему на земле учет ведут, сравнивая с ведомостями прошлого года: что прибыло, а что убыло. Вышли неизвестно откуда, остановились, хотя до осени далеко, и смотрят. А лесные люди - каджи, каются, пинают и толкают друг друга, причем зря бьют - это они к Мириану и Армазу пробиться хотят, пробиться да изловчиться струйку вина из меха поймать. Не удается им. И оттого еще не удается, что Мириан и Армаз хоть и задрали лики свои к тучам, хоть и подставили их дождю, но искоса за беснованием вокруг себя наблюдают. И только прицелится который-то, они мех приподнимут или чуть в сторону отведут - и пиши пропало! Лязгнет зловонной пастью своею кадж или кудиани, и кровью глаза нальются. Завоют проклятые, застонут, заскрежещут, камнями швыряться начнут, деревья из земли выворачивать. Гроза меньше изъяну натворила, нежели они по злобе своей. На одного-то Мириана, может быть, напали бы, может, осмелились бы. А когда он с Армазом пьет - не-е-ет, каждому жить охота. А Армаз стоит с пахарем Мирианом рядышком. Крепко встали они, ноги широко расставили, подперли друг друга, лики вверх задрали, рты разверзли и глотают вино благодатное красное вперемешку с белым дождем, глотают и смеются. И над незадачливыми охотниками до чужого смеются, и просто так смеются, оттого, что вот они, вдвоем, бог и пахарь, стоят, друг друга подпирают, руки друг другу на плечи положили, лики задрали и винную струйку из меха ловят - и выходит, что дождь винный идет. В тучах урартский Тейшеба хуже каджей и прочей нечисти ярится. Да пусть его. Смеются и над ним Мириан с Армазом, пахарь да бог его. Месепи в стороне стоят, двое, мужчина и женщина. Известно ведь, по двое они каждую осень ходят и считают прибыль-убыль земную. Заметьте как-нибудь, если дождливая погода одолевает, то это значит, что пошли две месепи-женщины, без мужчины. А тут стоят мужчина и женщина. И не осень на дворе, но стоят, смотрят, улыбаются.

- Эх, - сказал мужчина-месепи. - На земле на этой винный дождик идет. Пьяный леший и черти водят свой хоровод.

- Где же ты пьяных чертей с лешим видел, уважаемый? - удивилась женщина-месепи. - Если меня глаза мои не обманывают, ни капли никому из них не досталось!

Мужчина-месепи смутился, а потом сказал, как бы вдруг став виноватым:

- Стихи это, госпожа моя, стихи!

Женщина-месепи только с укоризной головой покачала.

Они же, Мириан и Армаз, отпили полмеха, отерли усы, оглядели горы, грозой содрогаемые, хлопнули друг друга по спине да грянули макрули, будто дружки на свадьбе - макрули, каковою жениха с невестой величают.

- Твою жену Ниной зовут? - между мелодий спрашивает Армаз.

- Да, уважаемый! - успевает между мелодий ответить Мириан.

- Эх, брат мой. Она-то меня осилит! - не прерывая песни сообщает Армаз.

- Скрипа арбы боится, хеттская царевна ибо. Как осилит? - вместе с песнею смеется Мириан.

- Да, брат мой. Так творцом задумано. Такая задумка его Историей называется, - ведя мелодию, успевает сказать Армаз.

- Ничего. Творец тоже человек. То есть тоже не без греха! - намекнул Мириан на событие под зеленым раскидистым орехом в распределительный день. - А ты приходи на рождение моего младенца!

- Жив буду, приду. А то смотри! - показал Армаз на небо.

Там же среди туч урартский бог грозы Тейшеба позвал урартского же бога солнца Шивини и совещание устроил, звать Халди или еще вдвоем попытаться.

- Из-за них разве песню прерывать? - рассердился Мириан.

- Верно! - спохватился Армаз.

Грянули они свою макрули дальше. Спели, сгрохотали, сплясали. Да так славно, что Тейшеба не утерпел, кинулся Халди жаловаться. Он кинулся жаловаться, а гроза вслед ему скатилась. Шивини в затылке стал чесать, а солнце лучами брызнуло. И воскурилось все вокруг. И заблистало. И ожило. Так, что даже ацкурские из крепости выглядывать начали. Каджи, али, кудианеби и все прочие восвояси подались. Затрещал лес от их бега, горы отдаленно запоухивали. Месепи как-то незаметно исчезли. Стояли в стороне, наблюдали, хоть и не их пора была, но наблюдали. Мужчина-месепи даже стихи сочинил. Женщина-месепи, правда, не приняла их. Но что с того! Стихи-то все равно на свет родились. Вот. Стояли, наблюдали, улыбались. Да вдруг ушли - кустик за кустик, камень за камень - и не стало. Ацкурцы зато стали выглядывать. И припоздалые промокшие мужик с бабой вдруг из лесу показались. Прошли мимо сердитые. Особенно баба. Прошла - даже не взглянула. Платок скособочился. Юбка к ногам прилипла. От спины пар. Губы поджатые. Мужик чуть сзади вышел, да ввиду наших молодцев совсем поотстал. Вязанку дров на горбу держал и топорик с тусклым лезвием клювом за пояс заткнул. Вышел из лесу и увидел. А может, баба подсказала. Хе, - сказала. - Вот Армаз торчит-пьянствует.

Сам по себе мужик бы мимо прошел. Не увидел бы их. Что - ссугорбленный, дровишки давят, мокрый, и не кудиани, так урарт вот-вот прихватит. Тут уж скорей бы до дому. А баба вышла. Платок набекрень. Юбка влажная шагать не дает. Задок и бедра облепила - смотреть без волнения нельзя. Почему - непонятно. Но нельзя. А ацкурцы-лиходеи со стены как один вытаращились. Вышла она из лесу, увидела - и мужику своему:

- А вон Армаз пьянствует!

Мужик из-под вязанки глядь - верно!

И дыхание сбилось. И шаг сломался. И дровишки горбину даванули, никакой моченьки. Сам собой бы прошел, до дому выдержал. Но коли сказала - всем силам конец. Да и что за грех - глоток с мужиками глотнуть! Просто подойти. Просто поприветствовать. Слово заздравное сказать и к меху припасть. Победу, мол, вам, уважаемые!

Но это-то баба наперед знала. Это-то именно она и караулила. И только-то мужик встрепенулся, только-то дернулся он... Поглядел - ведь вперед ушла. Вон, юбка к ногам прилипла, задок облепила - глаз не оторвешь. Почему не оторвать - непонятно. Но не оторвать. Взглядом - к ней, а душой - к мужикам, к компании. Раскрылся весь. Слово на язык положил. Перевел умишком: сейчас к мужикам, а потом ее догонит и по спине, по заду, по ногам ласково огладит. Ох, - скажет, - красавица ты у меня! Прикинул умишком.

- Побе... - керкнул пересохшим горлом.

- Э-эй! - оглянулась баба.

- А? - вздрогнул мужик.

Вздрогнул. Рот раскрыл. Вся благость, добрым людям приготовленная, вывалилась.

- А? - посмотрел мужик на бабу.

Посмотрел, что-то скумекал, не скумекал в голове своей садовой, но пригнулся и потащил вязанку дальше. А эти наши - Мириан с Армазом - как расшарашились ему навстречу с мехом своим ополовиненным - так и остались стоять. И стояли, пока за поворотом не скрылась сия парочка. И ацкурцы опять у виска им пальцем повертели.

- Кто он такой, что бабы испугался? - спросил Мириан.

- Букеец, - нехотя отозвался Армаз.

- Букеец, так что - не человек разве? - спросил Мириан.

- Сложно с ними. Как-нибудь в другой раз, - отмахнулся Армаз.

Так перебросились остатком беседы и вдруг засобирались.

- Ох, а солнце-то уже высоко! - сказал Мириан.

- И путь тебе не близок! - прибавил Армаз.

- Ну, прощай! На рождение младенца прийти не забудь! - сказал Мириан.

- Будь невредим. А я не забуду! - сказал Армаз.

- И ты будь невредим! - пожелал Мириан.

И разошлись. Мех допили и разошлись всяк в свою сторону. Только с той поры, говорят, у Мириана на правой лопатке от ладони Армазовой знак остался - цили, частица бытия. Так или не так.  

 

Вверх

Copyright © 1999 Ural Galaxy