Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

Пушкин как историк

 

Екатерина Болотник

Глава II.

ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ИСТОРИЗМА ПУШКИНА

...Другой:

О, боже мой, кто будет нами править?

О горе нам!

Третий:

Да вот верховный дьяк

Выходит нам сказать решенье Думы.

Народ:

Молчать! Молчать! Дьяк думный говорит;

Ш-ш - слушайте!

А.С.Пушкин. Борис Годунов

 

Историзм Пушкина рождался в трудных раздумьях относительно будущего России, политической борьбы и "безнародной революции" декабристов.

Исторический материал и сюжет драмы "Борис Годунов" Пушкин почерпнул из вышедшего в 1824 г. семнадцатого тома "Истории государства Российского" Карамзина.

В "Борисе Годунове" переплетаются две традиции: трагедия власти и трагедия народа. Имея перед глазами одиннадцать томов "Истории Государства Российского" Карамзина, Пушкин мог избрать и другой сюжет, если бы его целью было декларативное осуждение деспотизма, как это требовал от него Рылеев в письме. Современники были потрясены неслыханной смелостью, с которой Карамзин изобразил деспотизм Грозного, именно здесь, полагал Рылеев, Пушкину следует искать тему. Пушкин избрал Бориса Годунова - правителя, стремившегося снискать народную любовь и не чуждого государственной мудрости. Именно такой царь позволял выявить не эксцессы патологической личности, а закономерность трагедии власти, чуждой народу. Борис лелеет прогрессивные планы и хочет народу добра. Но для реализации своих намерений ему нужна власть. А власть дается лишь ценой преступления, ступени трона всегда в крови. Борис надеется, что употребленная во благо власть искупит этот шаг, но безошибочное этическое чувство народа заставляет его отвернуться от "царя-Ирода". Покинутый народом, Борис, вопреки своим благим намерениям, неизбежно делается тираном.

Венец его политического опыта - цинический урок:

Милости не чувствует народ;

Твори добро - не скажет он спасибо;

Грабь и казни - и тебе не будет хуже.

Деградация власти, покинутой народом и чуждой ему, - не случай, а закономерность.

...Государь досужною порою

Доносчиков допрашивает сам.

Добрые намерения - преступления - потеря народного доверия - тирания - гибель. Такой закономерный трагический путь отчужденной от народа власти.6

Но и путь народа трагичен. В изображении народа Пушкин чужд и просветительского оптимизма, и романтических жалоб на чернь. Народ присутствует на сцене в течение всей трагедии. Более того, именно он играет решающую роль в исторических конфликтах.

Однако, и позиция народа противоречива: обладая безошибочным нравственным чутьем (выразителями его в трагедии являются юродивый и Пимен-летописец), он политически наивен и беспомощен, легко передоверяет инициативу боярам:

...то ведают бояре,

Не нам чета.

Встречая избрание Бориса со смесью доверия и равнодушия, он отворачивается, узнав в нем "царя-Ирода". Но противопоставить власти он может лишь идеал гонимой сироты. Именно слабость самозванца оборачивается его силой, так как привлекает к нему симпатии народа. Негодование против преступной власти перерождается в бунт во имя самозванца (тема эта в дальнейшем приведет Пушкина к Пугачеву). Поэт смело вводит в действие народ и дает ему голос - мужика на амвоне. Народное восстание победило. Но Пушкин не заканчивает этим своей трагедии. Самозванец вошел в Кремль, но, для того чтобы зайти на трон, он должен еще совершить убийство. Роли переменились: сын Бориса Федор, который еще в предыдущей сцене был "Борисов щенок" и, как и царь, вызывал ненависть народа, теперь "гонимый младенец", кровь которого с почти ритуальной фатальностью должен пролить подымающийся по ступеням трона самозванец. Жертва принесена, и народ с ужасом замечает, что на престол он возвел не обиженного сироту, а убийцу сироты, нового царя-Ирода. Финальная ремарка: "Народ безмолвствует", - символизирует и нравственный суд над новым царем, будущую обреченность еще одного представителя преступной власти, и бессилие народа вырваться из этого круга.

 

Глава III.

ПУШКИН И ИСТОРИЯ  ПУГАЧЕВЩИНЫ

"...Я пошел на Невский проспект, встретил Пушкина и шутя приветствовал его следующей фразой: "Александр Сергеевич! Зачем не описали вы нам Пером Байрона всех ужасов пугачевщины?" Пушкин рассмеялся и сказал: "Каких им нужно еще ужасов? У меня целый том наполнен списками дворян, которых Пугачев перевешал. Кажется, этого достаточно!"

Н.В.Путята. Из записной книжки.

 

В июле 1831 г. Пушкин пишет Бенкендорфу о своем "давнишнем желании" "написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра 3, и в ноябре того же года его снова зачисляют на службу по министерству иностранных дел, с жалованием в 5 тысяч в год и с разрешением работать в архивах. Фактически это было признание его "историографом" наместо умершего Н.М.Карамзина, хотя формально такого звания ему присвоено не было, и с этого времени исторические занятия становятся едва ли не основным его трудом.

Историческая мысль Пушкина движется в двух направлениях: он все время работает параллельно над Петром и над Пугачевым, как бы с двух концов одновременно охватывал тот исторический период, который он обозначил как область своих исторических интересов в записке Бенкендорфу, а вместе с тем как бы рассматривая одновременно историю России в аспекте двух грандиозных потрясений -самодержавной революции сверху и народной смуты снизу. Так почти одновременно создаются два первые исторические произведения в этом году - "История Пугачева" и "Медный всадник", причем по иронии судьбы Николай 1 беспрепятственно разрешает публиковать труд о бунтовщике и самозванце Пугачеве, субсидируя его издание, и запрещает "петербургскую повесть" о великом императоре.

Пушкин начал писать исторический труд о пугачевщине 25 марта 1833 года и сдал рукопись окончательной редакции в печать 3 июня 1834 года. Книга была отпечатана в количестве 3000 экземпляров, но большая часть экземпляров осталась не распроданной ко времени смерти Пушкина: "ленивая" и "нелюбопытная" русская публика осталась равнодушной к тем зловещим симптомам исторической и современной жизни страны, которые так тревожили Пушкина.

Пушкин начинает историю пугачевского бунта издалека, с поэтического предания о тех временах, когда в 15 веке на берегах Яика "явились донские казаки, разъезжавшие по хвалынскому морю", и когда эти разбойники убивали "приживаемых детей, жен" бросали "при выступлении в новый поход"

Такой зачин и такой огромный (в триста лет!) исторический разбег нужен был Пушкину для того, чтобы история пугачевщины была историей мощного народного движения, а не историей Пугачева, не историей одного лица. Что же касается Пугачева, то Пушкин неоднократно подчеркивает, что это - фигура случайная: бунт вызревал даже не годами, а десятилетиями, ему предшествовали мятежи меньшего размаха, "все предвещало новый мятеж. Недостовало предводителя. Предводитель сыскался". "Для сего нужен был только пришелец, дерзкий и решительный, еще неизвестный народу".

Мысль о случайности фигуры Пугачева выразил Пушкин в эпиграфе к своему труду (из Архимандрита Платона Любарского): "Мне кажется сего вора всех замыслов и похождений не только посредственному, но ниже самому превосходнейшему историку порядочно списать едва ли бы удалось; коего все затеи не от разума и воинского распорядка , но от дерзости, случая и удачи зависели. Почему и сам Пугачев (думаю) подробностей оных не только рассказать, но и нарочистой части припомнить не в состоянии, поелику не от него одного непосредственно, но от многих его сообщников полной воли и удальства в разных вдруг местах происходили".

История яицких казаков, изложенная Пушкиным, объясняет причины и показывает неизбежность казачьего бунта. Эта история является одним из эпизодов русской колонизации, а вместе с тем и типичной историей возникновения русской смуты. - Сперва приходили разбойничьи шайки, расчитывавшие на легкую добычу и вольную жизнь вдали от всяких властей; потомки их, будучи не в силах постоянно удерживать в повиновении исконных обитателей этих мест, "чувствовали необходимость в сильном покровительстве" и обращались к московскому царю с просьбою включить захваченные земли в состав его империи. "Поселение казаков на бесхозном Яике могло казаться завоеванием, коего важность была очевидна". Москва принимала "подарок", на первых порах не очень стесняя "волю" "дарителей", поскольку в стеснении пока не было острой нужды, да к нему и не было сразу нужных средств. Но с течением времени московские порядки, естественно, распространялись на все земли, Москва, хоть и медленно, ассимилировала периферию, а эти московские порядки вызывали запоздалый протест жителей имперских окраин, привыкших считать себя "вольными людьми". Они бунтовали, и к этому бунту охотно присоединялись "инородцы", а так же русские крестьяне и прочие жители колонизованной земли и граничных с нею областей. Казаки оказывались предводителями восстания, потому что они имели оружие и были людьми военными, а также и потому, что, в силу своего особого положения, они были наиболее вольнолюбивой частью населения и к тому же имели свою "программу": они хотели сохранить свой статус кво или, если новые порядки уже были введены, вернуть то, чем они владели еще совсем недавно. Поэтому-то и были казачьи окраины Московского государства своего рода пороховыми погребами, поэтому-то оттуда шли смуты, на казаков опирались Болотников, Разин, Булавин, Пугачев.

Сжато, но очень многозначительно описывает Пушкин ту пору жизни яицкого казачества, когда оно уже находилось "под высокою рукою Москвы", но еще сохраняло свои старые порядки: "яицкие казаки послушно несли службы по наряду Московского приказа; но дома сохраняли первоначальный образ управления своего. Совершенное равенство прав; атаманы и старшины, избираемые народом, временные исполнители народных постановлений; круги или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные дела решены были большинством голосов; никаких письменных постановлений; в куль да в воду - за измену, трусость, убийство и воровство: таковы главные черты его управления".

Перед нами как будто воскрешенная политическая идиллия в духе руссоитского романтизма, напоминающая представления самого Пушкина начала 20-х годов (похожая на казацкую идиллию Гоголя в "Тарасе Бульба"). Такое представление о гражданском состоянии казацкой общины Пушкин заимствовал из работ А.И.Левшина, но едва ли он сам, автор "Истории села Горюхина" с ее иронией по поводу "золотого века", "мысль" о котором "сродни всем народам", время в эту исходную гармонию. Возможно, ему просто нужно было противопоставить идеалу социального равенства и справедливости печальную и грубую действительность правительственного гнета и разбушевавшейся народной вольницы, выбор между которыми предоставляет нам делать реальная история, в котором идиллии места быть не может. В пользу такого предположения свидетельствует одно из авторских примечаний к 1-й главе "Истории Пугачева", описывающее эпизод из времен яицкой вольности: "В те же времена из казаков яицкого войска некто, по прозванию Нечай, собрав себе в компанию 500 человек, взял намерение идти в Хиву, уповая быть там великому богатству, и получить себе знатную добычу. С оными отправился он по Яику реке вверх, и будучи у гор, называемых ныне Дьяковыми, от нынешнего городка вверх Яика 30 верст, остановился, и по казачьему обыкновению учинил совет, или круг, для рассуждения о том своем предприятии, и чтоб избрать человека, для показания прямого и удобнейшего туда тракту, Когда в кругу учинен был о том доклад, тогда дьяк его, или писарь, выступя, стал представлять, коль отважно и не сходно оное их предприятие, изъясняя, что путь будет степной, незнакомый, провианта с ними не довольно, да и самих их на такое великое дело малолюдно. Помянутый Нечай от сего дьякова представления так много рассердился, и в такую запальчивость пришел, что, не выходя из круга, приказал его повесить: почему он тогда ж и повешен, а оные горы и поныне именуются Дьяковыми". (сноска с.36-нет). Очевидно, что и одного этого примера довольно для опровержения мифа о стихийной народной демократии и какой-то естественной правовой основе казачьего устройства.

Старинные порядки разрушает своей самодержавной властью Петр Великий, который "принял первые меры для введения яицких казаков в общую систему государственного управления". Казаки ответили на эти меры возмущением, но "были усмирены". Далее правительственный гнет усиливается, но казаки уже не единодушны в своем сопротивлении - имперский принцип "Разделяй и властвуй!" дал свои результаты: верхушка казацкого войска оказалась на стороне правительства, против "стороны народной". Притеснения и несправедливость возрастают, "жалобы" "не могли или не хотели удовлетворить", народных жалобщиков. "Хватали" и "заключали в оковы", даже решения высшего начальства удовлетворить справедливые претензии казаков "члены канцелярии"нашли способ не исполнять - все это привело к мятежам 1767 года, 1771 года и, наконец, вылилось в грандиозное восстание, связанное с именем Пугачева.

Хотя и не так подробно, Пушкин указал и на недовольство других слоев населения: "мирные калмыки", "в начале осьмнадцатого столетия ушедшие от границ Китая под покровительство белого царя"" тоже оказались в положении яицких казаков, "жалобы сего смирного и доброго народа"тоже "не доходили до высшего начальства"; "башкирцы...снова взволновались; в Саранене Пугачев "был встречен не только черным народом, но духовенством и купечеством"; "вся западная сторона Волги восстала и передалась самозванцу"; "господские крестьяне взбунтовались"; "состояние сего обширного края было ужасно. Дворянство обречено было погибели. Во всех имениях, на воротах барских дворов, висели помещики, или их управители", "приехав в Москву, Бибиков нашел старую столицу в страхе и унынии. Жители, недавние свидетели бунта и чумы, трепетали в ожидании нового бедствия. Множество дворян бежало в Москву из губерний, уже разоряемых Пугачевым, или угрожаемых возмущением. Холопья, ими навезенные, распускали по площадям вести о вольности и о истреблении господ. Многочисленная московская чернь, пьянствуя и шатаясь по улицам, с явным нетерпением ожидала Пугачева"; "Пугачев бежал, но бегство его казалось нашествием. Никогда успехи его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою силою". "Весь черный народ был за Пугачева", - резюмирует Пушкин ситуацию своеобразной гражданской войны в России в 1773-1774 годах как вывод из своей "Истории..." в отдельных "Замечаниях", написанных специально для государя.

Причины, вызвавшие, по мнению Пушкина, "новый мятеж", совершенно очевидны: "система государственного управления", мало считающаяся с интересами лица, и произвол местных властей, неизбежный при отсутствии гласности и общественного мнения, вызывают недовольство значительной части населения, а так как недовольство это чаще всего оставляется властями без внимания, то в стране всегда существует ситуация, благоприятная для смуты. Этот вывод должен был сделать всякий разумный непринужденный читатель. И прежде всего этот вывод должен был сделать первый читатель его, император Николай Павлович, который, может быть, потому и разрешил публикацию этой книги, что он и сам видел необходимость отмены крепостного права для устранения хотя бы одной из главных причин такой взрывоопасной ситуации, но всем своим попыткам такого рода встречал противодействие со стороны дворянства.

Пушкин показал причины и даже неизбежность пугачевского бунта, но из этого отнюдь не следует, что бунт этот вызывал его сочувствие и одобрение. Напротив - все, что писал до этого Пушкин о законе и мятеже, о терроре и вообще о насилии как средстве достижения даже и самых благих целей, должно предостерегать от представления, будто Пушкин одобряет восстание.

Об отношении Пушкина к пугачевщине вернее всего судить по тому, как он описывает это восстание в своей книге, ибо описание такого рода всегда содержит в себе и авторскую оценку описываемых событий.

Всякое описание состоит из набора фактов, их расположение в линейном пространстве текста (композиции) и из словесного описания этих фактов, т.е. языковой ткани текста. В этих трех компонентах (помимо которых в тексте ничего нет) и выражено все то, что хочет сообщить автор читателю, в том числе - его отношение к тому, что он описывает.

Что касается первого компонента, то перед нами исторический труд, и многочисленные исследователи его давно подтвердили достоверность всех приведенных в нем фактов (за исключением, разумеется, тех, которые сам Пушкин отнес к числу поэтических преданий).Степень полноты фактов, сообщаемых Пушкиным, тоже достаточно высока и для своего времени практически могла считаться исчерпывающей. Все исследователи согласны в том, что Пушкин в отборе материала руководствовался соображениями полноты и исторической значимости фактов, стремился не упустить ничего существенного и не засорять текста книги повторениями и ненужными подробностями.

Можно сделать вывод, что с этой стороны работа Пушкина достаточно обследована и представляет собою труд в научном отношении вполне оригинальный, для своего времени достаточно полный и объективный, так что авторскую оценку описываемых событий следует искать не в этом компоненте.

Что касается расположения фактов, то, как это и принято в историческом труде, факты расположены в хронологическом порядке.

Таким образом, в отборе фактов и в их расположении Пушкин был исторически объективен и достоверен. Авторская оценка должна обнаружиться очевиднее всего в выборе лексических средств, какие использовал Пушкин для словесного воплощения достоверного исторического материала.

ГЛАВА IV.

ПУШКИН И ИСТОРИЯ ПУГАЧЕВЩИНЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

 

Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть: ведь одни глупцы не переменяются.

А.С.Пушкин - П.В.Анненкову.

 

Пугачев был лжецарем, и именно в таком качестве Пушкин и представляет этого исторического героя своему читателю, последовательно именуя его "самозванцем".

Самозванство - главная, но отнюдь не единственная ложь Пугачева: ложь и до того была органически свойственна ему. - "Неизвестный бродяга", "шатавшийся" "по казацким дворам", он явился на Яик, с ложным письменным видом из-за польской границы" и соблазняя людей лживыми посулами, "подговаривая" "казаков бежать в области турецкого султана", "он уверял, что и донские казаки не замедлят за ними последовать, что у него на границе заготовлено двести тысяч рублей и товару на семьдесят тысяч, и что какой-то паша, тотчас по приходу казаков, должен им выдать до пяти миллионов; покамест обещал он каждому по двенадцати рублей в месяц жалованья. Сверх того, сказывал он, будто бы противу Яицких казаков из Москвы идут два полка, и что около Рождества, или Крещения, непременно будет бунт".

Далее Пугачев творит "малых самозванцев", и вообще все приближенные самозванца "назывались именами вельмож, окружавших в то время престол Екатерины: Чипа графом Чернышевым, Шипаев графом Воронцовым, Овчинников графом Паниным, Чумаков графом Орловым".

Объявив себя императором Петром Федоровичем, Пугачев должен был отречься от своей жены, Софьи Дмитриевны (рожд. Недюжевой) и троих детей. Ложь и обман от начала до конца сопутствуют всем замыслам и всем действиям Пугачева. И главная его ложь была даже не в том, что этот неграмотный казак выдавал себя за царя, а в том, что он выдавал себя за "народного заступника".

Пушкин показывает, что самозванец всем, кроме нескольких десятков или сотен приближенных да любителей легкой наживы, приносит жесточайшие страдания.

Пугачев и пугачевцы в нравственном сознании Пушкина были "злодеями". Так именовали Пугачева в официальных документах 18 века, так называли его в частной переписке А.И.Бибиков и гр.П.И.Панин,так постоянно называет в своих письмах, в "Дневной записке поисков над самозванцем Пугачевым"и в воспоминаниях Державин, и так же называет его в своей "Истории..."Пушкин, то повторяя и пересказывая слова документов и современников, то от своего собственного имени.

"Бердская слобода была вертепом убийств и распутства. Лагерь был полон офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни происходили каждый день. Овраги около Барды были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев. Шайки разбойников устремлялись во все стороны".

Так как книга Пушкина посвящена военным действием, то конфликт между честью и выгодой чаще всего обнаруживается в ней как отношение человека к своему гражданскому и воинскому долгу в такой крайней ситуации, когда верность чести зачастую означает для человека верную смерть. В отношении оппозиции "честь\выгода" все лица, изображенные в "Истории...", четко делятся на людей чести (это значительная часть тех, кто остался верен правительству) и людей бесчестных (это те представители правительственного лагеря, которые плохо исполнили свой долг, а также все предводители бунта). Нарушение воинского долга Пушкин чаще всего называет "изменой", а лиц, нарушивших долг, - "изменниками", "предателями" и "клятвопреступниками".

История должна сохранить сии смеренные имена", - написал Пушкин по поводу смерти двух офицеров, отдавших свои жизни во имя верности долгу чести.

Эти слова можно поставить эпиграфом к длинному списку тех малоизвестных героев, кто, не щадя жизни, отдал предпочтение чести перед выгодой и чьи имена бережно сохранил Пушкин на страницах своей книги: Первые его жертвы были: сотники Витошнов, Черторогов, Раинев и Коновалов; пятидесятники Ружеников, Толетов, Подъячев и Колпаков; рядовые Сидоровкин Ларзянев и Чупалин".

Этим людям противостоят трусы и изменники. Оба эти типа поведения - трусость и предательство - связаны с забвением долга, потерей чести и продиктованы личными интересами, выгодой в широком смысле слова.

Кажется, наибольшим авторским презрением отмечен двойной изменник и доносчик подпоручик Минеев из гарнизона Осы, пригорода Казани: офицеры Скрипицин, Смирнов и Минеев сдались Пугачеву, но в тайне написали покаянное письмо казанскому губернатору, надеясь оправдать свой поступок.

Мы, как правило, называем пугачевщину "восстанием", а его участников - "восставшими", "повстанцами" и т.п. Но в "Словаре языка Пушкина" слова "восстание нет, как нет и приведенных определений. Так что исследователи, употребляющие эти слова, вольно или невольно производят подмену Пушкинской лексики своей, соответствующей их собственной, а не пушкинской исторической концепции.

Пушкин называет восстание Пугачева так, как его называли такие современники, как Екатерина Вторая, П.И.Панин, А.И.Бибиков, Державин, Фонвизин и другие: "мятежом", "бунтом", "возмущением" даже старинным историческим словом "крамола" ("народное возмущение, волнение, мятеж, смута" - по Словарю 1847 г.), а участников восстания именует чаще всего "мятежниками", "бунтовщиками", "разбойниками", а также "бродягами", "возмутителями", "грабителями", "колодниками", "каторжниками", "беглецами", "заговорщиками", "преступниками", "негодяями".

Оценочная экспрессия всех этих определений сомнению не подлежит, но еще важнее их прямой смысл: в семантике всех этих определений выражен неправовой, беззаконный характер действий пугачевцев, как и самого мятежа в целом.

Таким образом, задолго до Бакунина и Нечаева проблема русской крестьянской революции была поставлена Пушкиным как проблема разбойничьего бунта, или Смуты, но в отличии от них, Пушкин не мог принять и не принял всеразрушающей русской Смуты, в которой протест против неволи оборачивается своеволием разбоя.

Если при рассмотрении восстания с социологической точки зрения Пушкин показал, что лишение казаков былых вольностей, тяжелые условия жизни и несправедливости были причиною бунта и что бунт этот был направлен против правительства и дворянства, то с точки зрения правовой пушкинская "История..." является летописью уголовных преступлений и ограбления страны, жертвой которых было не только дворянство, но и решительно все слои населения, и более всего - крестьянство, поскольку оно было самым многочисленных классом страны, Ведь если в Казани из 2867 домов было сожжено 2057, то, стало быть, наравне с дворянскими домами горели дома чиновников, духовных лиц, а более всего мещан; если вся Нагайская область была ограблена, то речь идет не о дворянах, которых в этой окраинной области почти не было, а об основной массе населения.

В 1830 году, рассматривая второй том "Истории русского народа" Н.Полевого, Пушкин в своих заметках о нем изложил фундаментальный вывод, очень важный для понимания его собственной исторической концепции: за исключением христианства, "Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою... история ее требует другой миссии, другой формулы.

Русское сознание отличалось от европейского абсолютизма своим неправовым характером. Но и русский народ отличался соответствующим образом от народов европейских!"

Русская Смута, в частности пугаческое восстание, не имеет в этом отношении ничего общего с великими европейскими революциями. И Пушкин с полным основанием назвал ее в "Капитанской дочке" "бунтом, бессмысленным и беспощадным".

В историческом сознании Пушкина самодержавие и Смута были альтернативны, поскольку третьего состояния русская история не знала,

Такова историческая, политическая и нравственная оценка событий 1773 - 1774 годов в "Истории Пугачева" Пушкина.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Русская культура дважды находилась в позиции получателя, усваивающего мировой культурный опыт: в период крещения Руси и в эпоху реформ Петра I. Оба раза за этим последовал мощный взрыв национальной культуры. Именно творчество Пушкина было тем поворотным пунктом, когда голос русской культуры стал настолько громким, что к нему вынужден был прислушиваться весь культурный мир. Таким образом. обращаясь к творчеству Пушкина, мы сегодня можем сделать, пожалуй, одно из наиболее важных исторических предположений, ибо сегодня Россия вновь, в третий раз в своей истории, находится в позиции получателя. Остается надеяться, что и в третий раз историческая закономерность не нарушится.

Власть как общественный институт категория особая. И если "ступени трона" и не всегда в крови, то она существует по своим специфическим законам и, наверное, бессмысленно ожидать идеальной власти, тем более, что в России никогда такой и не было. Но власть в России всегда должна быть справедливой и сильной. Только сильная власть способна гарантировать стране развитие, исключающее "бунт бессмысленный и беспощадный". И только справедливая власть является в России властью законной (легитимной). Видимо, можно честно победить на выборах, но, не став властью по понятиям народа справедливой, нельзя стать для народа и законной властью. Ибо Россия - страна, которая через христианство значительно раньше получила понятие "справедливость", чем стала вырабатывать понятие "законность" через "Русскую правду". В этом трагедия и триумф многих правителей России, которые были законны, но не были справедливы, либо были справедливы, но не были законны. В этом трагедия и триумф русского народа, который власть всегда понимал душой, а потом уже умом.

И последнее. Понять родную историю нельзя, не поняв исторического и культурного сознания своего народа. И сделать это нужно, обращаясь в первую очередь к отечественному культурному наследию, а не к "специалистам по России", читающим Пушкина и Лермонтова, Карамзина и Соловьева, Нестора и Владимира Мономаха в переводах.

200 лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина хороший повод задуматься над этим.

 

Вверх

Copyright © 1999 Ural Galaxy