Главная Вверх Пишите Ссылки  

index.gif (7496 bytes)

Совместный проект с журналом "Литературный Екатеринбург "

На том свете, в городке Туаннезия

 

Юрий Бриль

Кривить душой в тот момент было бы совершенно невозможным - при нашем венчании присутствовал безупречный свидетель, сама смерть, все, что ни говорилось здесь, она возводила в абсолют сущей правды, ставила под каждым нашим словом свою сургучную печать.

В эти несколько минут я жил плотно и прожил как будто тридцать лет и три года, мне многое открылось.

- Знаешь, И, я только сейчас открыл и должен тебе сказать... что такое счастье...

- Что, Ю?

- Определенный вид энергии, который передается от сердца к сердцу. Можно и на расстоянии, но когда рука в руке, возникает необъяснимое явление сверхпроводимости, энергия умножается во много раз.

Мотор потарахтел еще сколько-то - мы перевалили гору. Похоже, "свидетель" забавлялся нашим диалогом, нам разрешалось продолжить его - еще одна недолгая отсрочка. За горой - другая, еще выше. Вообще, это дерзость, вызов богам, слеплять воском крылья и подниматься к солнцу. Любой предмет, поднятый от земли, рано или поздно в том или другом виде обязан вернуться земле. Такое правило.

И еще одну вещь я хотел сказать И, вернее, поправить сказанное ранее, что ее "одежда" совершенна с моей точки зрения. Совершенна как явление природы, как ягода земляника, как цветущий луг, как родник с чистой водой... что такую "одежду" надо беречь и ни в коем случае не... Но не успел... Вдруг с ослепительной ясностью увидел скалу, влажную в трещинах и прожилках, подернутую вкраплениями лишайника, и даже разглядел и запомнил его ажурные розетки, отлитые как бы из бронзы, позеленевшей от времени и непогоды. Я инстинктивно закрыл глаза, ожидая неминуемого взрыва, а когда открыл, было совсем темно, ровным счетом ничего не видно, но через секунду просветлело, и приветливый голос стюардессы объявил, что мы приземлились, а теперь снижаемся для посадки в аэропорту города Пермь-III.

Путаное объявление стюардессы было излишним, самолет уже стоял на летном поле, и вскоре мы вышли наружу.

Мы пересекли площадь аэровокзала, и по-прежнему ее рука была в моей. Когда мы подходили к автобусной остановке, она вдруг растерянно сказала:

- Это за мной, Ю. Они встречают.

Я сразу понял, кого она имеет в виду. Эти двое заметно выделялись из серой привокзальной толчеи. Высокий старик с гривой седых волос, он опирался на трость, черная плащ-крылатка фалдилась на ветру. И второй - лупоглазый босховский красавчик - стоял фертом, под мышкой папка для бумаг, за ухом карандаш. Уши его, покрытые белым волосом, тянулись выше кожаной кепки. У старика лицо доброе, у этого - злое.

Мы замедлили шаги, остановились. Навалилась вдруг такая тяжесть, что я и пошевелиться не мог: мильон невыполненных обязательств и долгов, кстати, вспомнилось, что я не так уж молод, а она - девочка, все еще у нее впереди, нехорошо как-то с моей стороны, неприлично... вспомнилось, что у меня самого взрослая дочь, жена Люся, а у Люси сапоги старые, надо менять, обещал... Как раз эти сапоги почему-то и весили более всего, так и встали перед глазами и просили каши со вселенским укором... Моя рука сама собой разжалась - И шагнула к ним. Тут подкатил автобус, старый, обшарпанный, но не с черной, а с голубой полосой. Почему, не знаю, я подумал тогда, что полоса должна быть непременно черной. Неожиданно шустро эти двое взяли И под локоток и посадили в автобус. Но было еще время исправить ошибку. Кто-то из толпы спросил, куда идет автобус? Бесстрастный, металлический голос водителя сообщил: "Автобус следует до города Туаннезия". Преодолевая неимоверную тяжесть в ногах, я шагнул к дверям и даже взялся за поручень, но все же мне не доставало силы и решительности, чтобы войти... Двери со скрежетом задвинулись, автобус отчалил, страшно коптя отработанным газом. И тут меня пронзило: я теряю И навсегда. Может, успею догнать, что-то исправить?.. Бросился к такси, к одному, другому - заняты. Побежал к "Жигулям", дежурившим у гостиницы, стукнул в стекло, заспанный водитель спросил: "Куда тебе?" Представьте себе, коллеги, забыл название города. Выпало слово, да оно и задумано было так, чтобы услышав его однажды, тотчас забыть навек.

Следуя здравому смыслу, мне надо было отметиться в транзитной кассе и лететь себе восвояси, никаких дел у меня в Перми не было, однако я сел в экспресс и через какие-нибудь полчаса вышел в центре. Я бродил старинными кварталами без определенной цели и особенно не задумываясь о направлении, но в какой бы я переулок ни поворачивал, всякий раз оказывался у набережной. Я вглядывался в лица прохожих и, обернувшись по жизни, вдруг вспоминал кого-нибудь из тех, кто встречался на перекрестках моего неровного пути. Счастливые мгновения, надежды, любовь,- все каким-то непостижимым образом соединилось в ней, в И, она - единственный возможный божественный результат некоего обобщения, госпожа Ра, моя вечная жена.

Было начало лета, и день был влажный, солнце пробивалось сквозь сочащиеся мельчайшими капельками облака, старые тополя широко, на всю улицу раскинув ветви, купали новорожденную изумрудную листву. Корни деревьев змеились в глубинах, тут и там выныривая на поверхность, взламывали старый асфальт, как бы затем, чтобы вдохнуть воздуха и снова уйти в глубину, как в желанную прохладу. И проходя мимо ветхозаветных купеческих зданий, я замечал, как крошится старый кирпич, как сочится по его капиллярам вода, как набухает в его разломах случайно занесенное птицей или ветром семя, и корешок уже сосет влагу, и цепкое деревце выбрасывает зеленый флаг жизни. И проницал взглядом мокрый асфальт, в густо-сером плену которого светились разноцветные камушки. Сердце билось взахлеб, голова немного кружилась, но соображалось ясно, никогда еще мои мысли и чувства не были так обнажены. И все же как я ни старался, не мог вспомнить название города. Истаяло - осталось лишь какое-то хвойное, холодящее гортань послевкусие.

Кама и раньше покоряла меня своей огромностью, но сейчас она была еще более многоводной и даже как будто беспредельной.

Вглядываясь сквозь туман за реку, я угадывал смутные очертания каких-то строений. Я уходил прочь от реки, но ее тяжелые, серые волны притягивали меня, и я вновь возвращался. И вот я увидел пристань, швартующийся катер и толпы людей, праздных, степенных, деловитых и бегущих на посадку, услышал "Прощание славянки". Где-то должна быть лестница, но я поперся напрямик с крутого холма по едва приметной тропке. По дороге я нацеплял прошлогоднего репья, и вдобавок меня напугал серый зверь. Он застыл столбиком на моем пути, скрестил лапки на круглом животе, и таращил круглые глазки, и страшно щелкал зубами, передние резцы остры, укусит еще неровен час. И обходя этого зверя, я запутался в стеблях высокой травы, порвал одежду. Должно быть, я выглядел неприглядно, когда выбрался из травяных джунглей. Выбрался - и вижу - тетка Евдокия. Эту краснощекую старуху я не встречал с самого детства, однако тотчас узнал ее, нисколько не изменилась. Как и в прежние времена она торговала искусственными цветами, венки лежали прямо на земле, в руке букетик нехитрых бумажных, облитых парафином роз. Сейчас она обнимет меня, облобызает слюнявым старушечьим ртом и елейным, надтреснутым голоском начнет причитать: "Ой, да какой же ты вырос большой, встал бы отец да посмотрел бы на тебя..." Еще в детстве я избегал встреч с этой полусумасшедшей старухой, и как в детстве, лицо занялось краской стыда. Ужас, сколько лет минуло! Неужели здесь не стареют? В самом деле, узнал бы меня отец? Недавно я догнал его в возрасте, а сейчас, странно сказать, даже старше его.- И подумалось: да, наша встреча здесь с ним, возможна.

- Что, сынок, цветочек хочешь купить? - спросила тетка Евдокия.

- Я город ищу,- сказал я.

- Какой город?

- В том-то и загвоздка, забыл название. - Забыл, значит, не очень тебе и нужно туда. Сильно надо будет - вспомнишь.

- Боюсь, уже никогда не вспомнить.

- Да, забыть можно все, все и забывается в итоге. Единственно, я тебе скажу, что противостоит забвению - так это цветы. Купи розочку.

- Ну, давайте, сколько стоит?

- Почти что ничего не стоит. Я бы бесплатно отдала, но так не полагается, плати, будь добр, пятачок.

Я порылся в карманах, выудил медную, дореформенную еще монету, и старуху вполне удовлетворила эта скудная плата.

И я пошел к причалу; замирали звуки "Славянки", оставшиеся на берегу плакали, словно провожали навек. Я бросил розочку в кильватер уходящего катера, и у меня тоже защемило сердце от острой жалости к тем неведомым мне пассажирам, к обретенной и утраченной навсегда И, к самому себе, одинокому и неприкаянному.

И я шел берегом реки, чтобы никого не встретить и чтобы высохли глаза, начало вечереть, и пошел буран. Буран, представьте себе, коллеги, в начале жаркого лета. Во всяком случае, так мне показалось, не сразу сообразил: лет поденок. Не было - и вдруг явились из темных глубин реки. Мельтешили, парили над водой, кружили, неслышно ударялись о стекла домов. Толклись у фонарей пристани, лепились к ним, друг к другу, нарастая, как снежный ком, свет лампы едва просачивался сквозь них. Лужи не взблескивали закатным солнцем, таились, покрытые обманчиво-пушистыми ковриками. Светло-зеленые, цвета вылинявших джинсов, изредка белые с черным рисунком... Вот один мотылек сел мне на руку, едва ощутимый, почти нематериальный с замысловатой графикой на легчайшей перелинке крылышек, свидетельствующей, должно быть, о принадлежности к особой царствующей расе. Да, возможно, и в этом рисунке есть некий смысл, ключевое Творческое слово Бога. Эти полупрозрачные сильфиды, явившиеся враз, вдруг не омрачены заботой о хлебе насущном, не ведают голода и алчности. Трепетное тельце не имеет ни рта, ни анального отверстия. Единственная цель и смысл существования - любовь. Я засмотрелся на таинственные арабески крылышек - может, и для человека есть в них предначертания. Может, и ему суждено жить в темных глубинах, есть, жрать, насыщаться, попирать своих меньших собратьев, чтобы однажды явиться в облике совершенного имаго, с иными, возвышенными помыслами и идеалами.

Я довольно долго поднимался наверх по широкой каменной лестнице, сумерки сгустились еще более, с неба лился неприютный синий свет, отчаянная тоска пронизывала душу, мне захотелось спрятаться куда-нибудь, забиться в щель. Не было воли и сил, чтобы сесть в поезд, самолет... искать гостиницу. Не у кого было спросить, как пройти туда-то, где находится то-то. Люди, которые мне теперь попадались навстречу говорили на каком-то непонятном мне наречии. Откуда столько иностранцев? Город как будто был закрытым. Или открыли? Да и вообще, Пермь ли это? В аэропорту объявили почему-то Пермь-III. Как, скажите на милость, не потеряться, не сгинуть в этой стране, где есть кроме Челябинска, Челябинск-40, кроме Арзамаса, Арзамас-16, тем более, что кроме Перми есть Пермь-II? Что за город в таком случае - Пермь-III? Попробуем разобраться. Начнем со слова "пермь". Возможно, оно восходит к "перем", далее - "парма", что на языке коми "тайга", "лес". Хотя, такое произведение фонетически затруднительно. Более правильной версией надо считать... Ах, эта надоевшая мне самому, измучившая меня привычка докапываться до первооснов, корневой морфемы... надо считать происхождение от финского "рега" - нечто крайнее. Город на краю. Пермь... Пермяков... Город на краю Пермякова... Сам Фасмер*, коллеги, не разобрался бы. Есть версии и предположения - и нет ни единого словечка разгаданного до конца.

Я забрел в первый попавшийся старый дворик, опытным глазом бродяги высмотрел укромное местечко за поленницей, под покосившимся навесом, зарылся во что-то ветхое, влажное, пахнущее гнилью и тотчас забылся. Последнее, что я увидел в ослепительном свете вспыхнувшей и все озарившей вокруг молнии - какую-то свалку, куски рваного железа, груды разбросанного тряпья.

Похоже, я забылся довольно основательно. Первое, что я услышал: тихое журчание - и не где-то далеко, не рядом даже, а во мне самом. "Я речка-извивушка... журчеек чурлит чурли-журль, чурли-журль..." Я чувствую каждую свою струйку, каждую капельку, я теку, омываю камушки, ветви деревьев, открыто подставляю себя сосущим из меня влагу корням растений, диким зверям, пришедшим на водопой, я теку бездумно с единственной сокровенной целью - встретиться, соединиться с океаном, имя которому Господь-Бог. Первое, что я увидел, открыв глаза,- грязно-белую стену, стеклянную дверь и слово на стекле. Я попытался прочесть его: "я-и-ца-ми-на-ер". А прочитав, совершенно обессилел и лежал какое-то время с закрытыми глазами. Теперь я слышал и понимал: это кровь течет, шумит и грохочет в моих кровеносных сосудах. Похоже, я существую, подумал я, факт сам по себе примечательный, только что это за слово? что оно означает? Если я существую, то у меня есть рассудок, если есть рассудок, то я должен докопаться, а если нет, то все, коллеги, увы, относительно...

Я представлял цветущее лингвистическое древо с единым стволом и мощными раскидистыми ветвями индоевропейских, тюркских, хамито-семитских, прочих полных цветов и листьев языков, но ни к одному из них это несчастное слово-сирота не тяготело родством. Я дробил этого семантического уродца на части - и отдельные созвучия разбегались подобно пылинкам, танцующим в луче света танец хаоса. Вот выхватил одну, рассмотрел: ага, самое начало слова - "я" (ja) - что в переводе с ненецкого - "земля", "страна". А дальше? Дальше опять абракадабра. Но я должен разгадать, это слово - моя жизнь и судьба. Слово-семя, из которого выросло древо, слово-команда, по которой безжизненная материя пробуждается из небытия для первого вздоха. Эх, куда занесло! Но я пытаюсь идти дальше, дальше... чтобы вернуться. Как это я не сообразил сразу, надо было читать в обратном направлении, справа - налево: "реанимация". И как только я разобрал это зеркально искаженное слово, я окончательно вернулся из зазеркалья.

Вошла реанимационная сестра и начала раскладывать больничные принадлежности: пузырьки, шприцы, ампулы... и тут я обнаружил, что сам подключен к капельнице. В этот триумфальный момент победы над словом я чувствовал себя абсолютно здоровым, и беспардонное внедрение в мой организм мне представилось совершенно возмутительным, я тотчас сделал следующее заявление:

- Убирайтесь-ка к черту со своими лакерствами - я абсолютно раздров!

- Поздравляю! - живо отреагировала сестра,- если у вас даже до конца жизни останется такой речестрой, вам чертовски повезло - вы один со всего рейса остались в живых.

Речестрой, слава богу, у меня скоро наладился. Изредка, правда, случалось, забывал какое-либо слово и вместо него выдавал на-гора нечто только мне понятное.

Следует заметить, по возвращению домой мое удивительное везение меня не оставило. Еду на автомобиле - и вдруг на полном ходу отваливается переднее колесо. Повезло, не угодил во встречную машину, повезло, не перевернулся. Иду в магазин, приостановился, чтобы шнурок завязать - тут реклама с дома "Планы МММ - планы народа", хлоп, передо мной. Повезло, шнурок развязался. Наливаю в чайник воды, ставлю на газ - в этот момент взрывается кастрюля-скороварка. Опять повезло, светильник над головой - вдребезги, а голова, ощупываю,- цела. Будто не знавший промашки снайпер целил в меня, и всякий раз, когда спускался курок, рука неведомого хранителя отводила ствол.

- У тебя такая черная полоса,- объяснила мое положение мудрая Люся.- Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не только из дома - из кабинета своего выходить нельзя?!

Как всегда она была права. Однако засиживаться дома было не в моих правилах. Регулярно в летние и зимние каникулы я со студентами отправлялся в экспедицию. Лучше ничего нет, чем шагать северными тропами от деревни к деревне, охотясь за редким сохранившимся только здесь, в глухомани, словечком. И как охотник радуется, добыв красавца-глухаря, так и я преисполнялся восторга, когда заполучал завещанное от предков словцо, какой-нибудь редкий субстрат, живое свидетельство существовавшего когда-то и ушедшего в землю или мигрировавшего в иные пределы племени. Ареалы проживания древних народов, великие исходы и загадочные исчезновения атлантид,- все можно объяснить, отыскав ключевые слова исчезнувших цивилизаций.

Мой видавший виды рюкзак был опечатан Люсей и выслан на антресоли, мне уже ничего не оставалось, как только путешествовать во сне. Кстати, коллеги, если у вас нет материальной возможности путешествовать, рекомендую... Потрясающие возможности - и минимум затрат. Сон в данном случае следует понимать как замечательное средство передвижения (телепортации) души. Разумеется, нужны опыт, знания, тренировки, иначе далеко не всегда попадешь в нужный час и в нужное место. Я не считаю себя опытным сновидцем, но мне помогло то, что с юных лет я вел дневник снов, сначала я научился запоминать их, затем спать с включенным сторожевым сознанием и, наконец, при определенных благоприятных условиях даже влиять на сюжет. Хочешь или нет, надо было усвоить некоторые правила путешествия во сне. Было бы неосмотрительным, сказать, что такие путешествия безопасны. Бывало, идешь по тонкому льду желаний - и вдруг проваливаешься в такие глубины!.. Так вот, коллеги, самое главное, далеко не заходить. Такое правило.

Года два я был осторожным даже во сне. Не потому, что меня преследовал страх, а потому что у Люси нервы и ей спокойнее, когда я рядом. Да что там страх, скажу парадоксальную вещь: я был счастлив, счастлив как никогда в те самые последние минуты перед неизбежной катастрофой, в минуты смертельной опасности, когда я держал руку И в своей руке... Иногда я пытался вспомнить название города, куда увез ее автобус, но безрезультатно. А если бы вспомнил, что бы это изменило?

"Все проходит",- было написано на кольце у Соломона. Должна была пройти и моя черная полоса, К тому же со временем моя бдительность притупилась, и я, получив приглашение выступить с сообщением на научной конференции славистов в Праге, не посмел отказаться. И вот сижу в самолете, рядом со мной Люся, мой секретарь и телохранитель.

Еще при посадке, оглядывая наш суперТУ, я подумал, что до сих пор игра с силами черной полосы проходила у меня достаточно тонко, и было бы со стороны этих сил примитивным повтором снова обратиться с заказом в Аэрофлот, хотя и с сервисом в этом смысле у Аэрофлота на уровне. Однако в том и состоит истинная неожиданность: ты ждешь изобретательности, как шахматист, просчитываешь заранее ходы, а тебя приветствует из-за угла простой булыжник, оружие пролетариата.

Двигатели работали, но самолет терял высоту. На этот раз подвело рулевое управление. Впрочем, поломка, сами понимаете, лишь повод. Видимо, в верхах все было решено и подписано. И опять же, ничего исправить нельзя. А между тем, когда тебе перевалит за тридцать, жить привыкаешь и не хочешь каких бы то ни было переустройств. Мои планы, мои привычки, мое настроение...- все с этим самолетом опрокидывается к черту. Хочу того или нет, надо продолжать диалог со старухой смертью. Чувствую, совершенно не в форме, ничего сколь-нибудь забавного сообщить ей не сумею. Она знает уже мои нехитрые уловки, раскусила, я гол перед ней и стыдлив.

Сейчас появится приставник, некоторые правила я уже усвоил. Из кабины вышел субъект в синем костюме пилота, с сознанием исполненного долга закрыл дверь на ключ, сел в свободное кресло, кивнул мне как старому знакомому: я, мол, старик, ни при чем, от меня ничего не зависит. Скорее всего, так и есть, у него своя, возможно, и не очень ответственная роль.

Никто не верил, каждый надеялся, а я знал наверняка: ничего исправить нельзя. И я уже видел невидимые для других знаки, свидетельствующие о том, что мы неумолимо приближаемся к некой черте. Я говорю "черта" для удобства понимания происходящего. На самом деле, никакой черты нет. Нет границ, ареалы расплывчаты, одно переходит в другое постепенно. Такое правило. Кстати, вот она замечательная возможность проверить это правило на себе. Я наблюдаю, я весь внимание... Неминуемый удар о землю, взрыв, наш блистательный лайнер и я вместе с ним разлетаемся на мильоны кусочков... Я - жертва и я - исследователь. Я подобен физиологу Павлову, записывавшему хладеющей рукой последние прижизненные ощущения... Однако я иду дальше. Вернее, собираюсь идти. Откуда только эта уверенность, что мои наблюдения станут достоянием общества? Есть ли способ переправить мои записи в наш (или теперь уже, ваш?) привычный трехмерный мир?

Только и заметил, освещение несколько померкло, однако тотчас снова воссияло, правда, изменилась его тональность, добавились тревожно-голубые отблески свободно, без проводов изливающегося электричества. Ликующий голос стюардессы объявил:

- Господа! Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Туаннезия!

Ручаюсь, я один понимал, где мы, кто мы теперь. И я сообразил, что на мне, как на более опытном, лежит ответственность объяснить этим несчастным, что, вообще, произошло. Прямо сейчас, без промедления.

- Господа,- сказал я, привставая с места,- поздравляю вас с прибытием на тот свет!

Вероятно, я нарушил ход утвержденного свыше сценария, тотчас почувствовал на себе недружелюбный взгляд приставника. Каждый сам, без подсказки, должен был осознать свое новое положение. Такое правило. Может быть, намечался оркестр, бессмертный Бах, но я все испортил. Не то чтобы началась паника, однако некоторые восприняли новость как-то нервозно.

А далее все происходило согласно правилу "исчезнувшей черты". Все так, привычно вроде, но и не совсем так. Как водится обычно, нас долго выдерживали в самолете, прежде чем подали трап, на летном поле дул пронизывающий ветер, и я по инерции мышления боялся простыть. И как обычно за турникетом встречали родственники, с той лишь разницей, что иные из них умершие.

Нас с Люсей никто не встречал, и мы в сопровождении моего приставника вышли в город, который начинался сразу же за аэровокзалом. Время как будто предутреннее, однако народу немало, заведено ли здесь вообще спать по ночам? Многие говорили по-русски, слышалась и японская речь, и еще одно наречие невнятно доносилось до меня, фонетический рисунок вроде бы и знаком, но что касается семантики - глухо.

- Откуда столько японцев? - спросил я у своего приставника.

- Землетрясение ожидается,- сказал он,- Тут без жертв никак нельзя.

- Ну и что? - не понял я,- какая связь?

- Связи бывают разные,- уклончиво ответил приставник.- Какая, например, связь между увеличением рождаемости мальчиков и предстоящей войной?

Эту чуждую для меня логику мне предстояло освоить, коль скоро я здесь оказался. Мне стало неприютно и одиноко, успокаивало лишь то, что рядом шла моя практичная Люся, а она ничуть не выглядела растерянной. Ухватив приставника за полу кителя, я принялся выговаривать ему:

- Зачем, зачем вы нас сюда притащили?

- Разве вам не нравится этот город?

- Красивый город,- соглашаюсь я. Невозможно даже и сравнить с каким-нибудь земным. Архитектура щадит пространство, дома не закрывают неба, летящих форм, свободной геометрии. Вопреки земным правилам гравитации они как бы парили над ландшафтом, готовые при легком дуновении ветра сняться стаей белых птиц и отлететь. Справа нас сопровождали скульптурные композиции, динамичные, тончайшей образности они были выполнены из того же, что и дома, светящегося изнутри белого камня. Мало мастерства и таланта, чтобы создать их, они могли быть сотворены лишь в неповторимом божественном озарении. Некоторые композиции незавершены, вижу, мастера трудятся над ними, обтачивают камень, выявляя из его плена таинственный образ.- Да,- говорю,- вряд ли и приснится такой город... Но это не значит, что мне в него надо срочно переселяться! Не окончено важное дело моей жизни.

Все же от приставника, думаю, кое-что зависит, наделен какими-то полномочиями. Убедить бы его как-то, подействовать... И я посвящаю его в суть моей последней научной статьи. Как-то перебирая бумаги, я наткнулся на пожелтевшие листки своей студенческой курсовой работы по синтаксису: "Означает ли точка конец предложения?" Из любопытства к себе самому прежнему, углубился в текст, отдал должное юношескому дилетантизму, способному дерзать и находить истину там, где по всем правилам не должно ее быть. Любопытно, но не более. Не хватило тогда опыта, знаний, чтобы работа по-настоящему состоялась. И я снова засел на целый год, чтобы сделать то, что не смог сделать когда-то. Соединились в соавторстве два, пожалуй, разных человека: тот, кем я был, и тот, кем я стал. Мне казалось, что-то удалось... Это больше, чем рядовая статья о лингвистике.

- Скажите, коллега,- сказал приставник, взгляд его был трогательно наивен,- зависит ли судьба славянских наций от того, как вы ответите на поставленный вами вопрос?

- Вопрос, сами понимаете, философский,- промямлил я,- но не до такой же степени.

- Тогда судьба хотя бы одного конкретного человека?

- Зависит,- убежденно сказал я.- Я... то есть моя судьба.

Мой приставник, хитро глянув на меня, засмеялся.

- Ну, полно,- сказал он,- вы просто испугались смерти,- значит, душа у вас не совсем зрелая.

- Я нисколько не обольщаюсь своей ученостью. И если бы представилась возможность, я бы начал свое образование с самых азов, ну, с алфавита оккультной науки, с простейших чисел каббалы, и, может быть, если бы повезло, пришел бы к учениям о Свете Слова и Божественном Глаголе. Да, я многого не знаю, и душа у меня незрелая, потому что не насытилась светом. Только насытившись, она могла созреть, и тогда легко, без сожаления, как спелый плод, упасть к вашим ногам... Так значит не время!..

- Вам только дай волю, вы же ни в чем не знаете меры. К счастью, это не ваша прерогатива решать - КОГДА.

- А чья же? - воскликнул я.

- Того, у кого ключи от Вселенной, того, кто знает пути планет и сроки исхода душ... Ну, довольно, мм... коллега, дискуссий. Истина молчалива... Однако с вашим выводом я согласен: точка не означает конца...- С этими словами он исчез.

И мы продолжали идти по бульвару, и шли рядом с нами многие люди и животные. Мохнатый рыжий зверь привязался ко мне и телепал рядом, как собачонка. И порхало множество птиц, они запросто садились нам на головы и плечи. Деревья в горах светились мириадами огоньков, то был лес тонких, прихотливо изогнутых воздушными течениями церковных свечей. И я увидел также, стадо гигантских страусов шло к реке. А река, окружая гору, текла вверх, и это не казалось странным.

И поскольку ландшафт все более и более отличался от земного, я догадывался, что мы заходим все дальше и дальше и что с каждым шагом надежда на возвращение убывает. Люсю однако подобные мысли, судя по всему, не посещали. Посмотреть со стороны, приехала на курорт, все нравится, все восхищает и наконец-то можно отдохнуть от кастрюль. Вот заговорила с женщиной. Привычка такая - заговаривать с незнакомыми людьми, в очереди, в трамвае - да где угодно. Обычная тетка, дешевый штапельный костюм, стоптанные туфли, потрескавшаяся из кожезаменителя сумочка... Идем, я не особенно и слушаю, о чем они говорят. Сообщила, между прочим, что вчера взорвался ТУ-154, так всех ката-строфиков распределили в Москву. Я, конечно, извлекаю квадратный корень, имеется в виду какая-нибудь Москва-III.

Проскакали лихие горцы на гнедых ахал-текинцах. - А эти откуда?

- Как, разве не слышали? Россия с Чечней надумала воевать.

- Ну и что, какая связь?

- Есть народная примета: черемухе цвести - так быть холодам... Поживете, разберетесь в этих связях.

Я подумал, да, возможно, разберемся, раз эта простушка смогла уже кое в чем разобраться.

Насколько я понял, Туаннезия вроде наших Мин-Вод, город-вокзал, от которого расходится в разные стороны множество дорог. Но я уже сомневался, есть ли из Туан-незии дорога назад. Люся на эту тему, по всей видимости, и вообще не думала.

- Я только за мужа боюсь,- сказала она своей новой товарке,- так и остался нехристем. Уж, как просила, как просила!..

- Ты не совсем права,- возразил я своей болтливой жене.

Действительно, если подходить формально, я не крещен. А если по существу... И я начал подробно излагать свою точку зрения на обряд крещения. Не то чтобы я хотел просветить свою жену или эту простушку, я вдруг почувствовал на себе взгляд, на меня кто-то смотрел, и не откуда-нибудь, а отовсюду. Огоньки свечного леса горели ярче, чтобы видеть меня как можно было лучше.

- Можно ли назвать таинством то, что происходит в нашей церкви? - начал я с риторического вопроса.- И кто он, креститель? Может, бывший кэгэбэшник или нынешний национал-патриот? Мне не все равно, я хотел бы знать наверняка, что руки у моего крестителя чистые и душа исполнена света. Младенцем меня не окрестили, ну так это не страшно. Креститься надо в сознательном возрасте, добровольно осознав внутреннюю суть обряда и выбрав веру. Однажды у меня была возможность, и я чуть не согласился креститься в бассейне, куда заезжие американские миссионеры-евангелисты затащили полторы сотни вчерашних атеистов. Но я вовремя одумался. Какое же это таинство, когда вот так все вместе, скопом - у меня, между прочим, отдельная, штучная душа... Я мечтал о другом, настоящем крещении. Возможно, в священных водах Иордана... куда там, не успел, не сумел... И все же я считаю себя крещеным, ибо всякий раз, когда я захожу в воду, всякий раз, когда надо мною смыкаются волны и прекращается дыхание, всякий раз, когда я вновь выныриваю на поверхность и вдыхаю полной грудью, мысленно я умираю на мгновение и вновь воскресаю.

И так говоря, я смотрел в небо и увидел в темных облаках какое-то движение, и это было знаком того, что я услышан.

- Должна заметить, муж у меня падкий до всяких веяний: то кришнаиты завлекут в свою секту, то к евангелистам на сборища бежит. Ну, чего метаться, когда вот она, рядом, православная церковь.

Эта женщина, видно, решила меня погубить. Делать нечего, надо держать ответ. Я физически ощущаю на себе пронизывающий взгляд, я весь прозрачен, виден во всем своем несовершенстве и противоречиях.

- Да,- сказал я,- я считаю своим долгом заявить, что Христианство - это суеверие. Больше того я также убежден, что Мусульманство - это тоже суеверие. Надо ли мне говорить, что Буддизм, а также каждая в отдельности большие и маленькие религии являются на поверку суевериями? Лишь все вместе, споря и дополняя друг друга они приближают нас к пониманию Бога. И я приветствую любое верование, если в нем есть знак света, если оно служит истине, добру и любви! - Я был в сильном возбуждении и последние слова я не говорил, а выкрикивал, свечной лес шумел, огоньки плавились на ветру, небо набухло темными облаками, а в воздухе скопилось такое напряжение, что проскакивали искры. Но как только я выкрикнул последнее слово, природа успокоилась, и на душе у меня сразу стало легче.

Между тем мы подошли к весьма обычному, можно сказать, земному зданию. Изредка подобного типа строения щербатились тут, словно бы вынесенные неведомым катаклизмом из геологических разломов; стекло и бетон в окружении нездешних красот выглядели не более современно, чем ракушки-аммониты или бивни мамонта. Мы поднялись по каменным ступеням и без какой-либо определенной цели вошли в это здание, по запахам и скоплению людей напоминающему вокзал, поднялись на второй этаж, и я остановился перед стеклянной дверью, чтобы пропустить впереди себя женщин. Вначале прошла Люся, следом норовит пройти наша попутчица, и я, естественно, пропускаю ее впереди себя... А она - хлоп - дверь перед моим носом и тоном, который и не может предполагать каких-то возражений, говорит:

- Это Зал Забвения, коллега, вам не сюда.

Я толкнул дверь - как впаяна. Напираю, молочу кулаками... Бесполезно.

- Люся! Люся! - кричу я в отчаянии и через запотевшее стекло вижу великое стечение народа: бредут куда-то задумчивые старики, скачут дети. Женщина, с которой мы прошли рука об руку двенадцать земных лет растворяется в разношерстной толпе, и, я понимаю, для того, чтобы забыть обо мне, прочих нелепостях своей отлетевшей осенним листком жизни.

Нашей простушки тоже нет,- значит, и она приставница, запоздало догадываюсь я. Но дело сделано, ничего исправить нельзя.

Итак, я один в этом новом, неприютном мире. С самого дна души прорастают холодные кристаллы одиночества. Но вот, наконец, венозного цвета небо теплеет, грядет рассвет. В первых лучах пурпурного солнца заискрились облака, пришли в живое движение, и, наплывая друг на друга, взвихриваясь и становясь прозрачными, явили собой прекрасный лик бога Ра. Золотой звенящий луч скользнул из-за облаков, согревая душу.

- Ю,- услышал я тихий, полный грустного проникающего томления голос.

Я обернулся... Я увидел высеченную в скале аллею, и я пошел по ней, и верхом ее меня сопровождали каменные сфинксы, я увидел храм с двумя колоннами, белой и черной, под портиком у храма сидела женщина в белом облачении с золотой розой на груди, увенчанная диадемой о семи лучах, на коленях закрытая книга. Лица женщины не было видно, но я узнал ее.

- И?..

 

* Составитель "Этимологического словаря русского языка" (вернуться к чтению).

 

Вверх

Copyright © 1999 Ural Galaxy