Главная Вверх Ссылки Пишите  

index.gif (7496 bytes)

Древние государства уральских народов


Лев  Сонин

(Продолжение. Начало в № 5).

ГОРОДА ДРЕВНИХ УРАЛЬЦЕВ

Пожалуй, именно это стало самой большой сенсацией в изучении истории уральских народов. Оказалось, еще задолго до начала христианской эры уральцы строили многочисленные города. Сенсация родилась в результате того, что во второй половине нашего века археологам удалось развернуть практически по всей территории Приуралья, Горного Урала и Зауралья планомерные массированные разведки и раскопы поселений древних насельников. В небывалой по масштабам работе приняли участие сотни экспедиций научных центров Урала, Москвы, Ленинграда, работавших и поврозь, и совместно. Результатом их объединенных усилий стало раскрытие совершенно неожиданно нового мира, того мира, который создали предки уральских народов в эпохи бронзы (конец третьего тысячелетия до нашей эры — восьмой век до новой эры), железа (седьмой век до новой эры — девятый век новой эры), раннего средневековья (десятый — тринадцатый века новой эры).

И главной его приметой стала развитая сеть городов (правда, археологи предпочитают именовать их городищами).

Во многих местах их руины довольно хорошо сохранились и вполне поддавались реконструкции. Раскопы городов давали одно открытие за другим. При изучении их культурного слоя установили, что его мощность и состав неопровержимо свидетельствуют: во многих городах оседлая жизнь длилась не одну сотню лет. Получены убедительные доказательства, что строительство некоторых городов на уральской земле начато не менее чем за тысячу лет до христианской эры. Интересное свидетельство приводит М.Ф.Косарев. В 1978 году он участвовал в разведках трех древнеуральских городов — Кошелевского, Нимнянского и Цингалинского. Города эти известны еще и тем, что оказали отчаянное сопротивление штурмовавшим их ватагам Ермака и его сподвижников. Так, Косарев утверждает, что архитектурно, чисто внешне, эти города ничем не отличаются от тех, что он раскапывал в других местах Зауралья и для которых точно установлено, что люди в них жили и в бронзовый, и в железный века.

Города были прежде всего, конечно, центрами обороны, политическими центрами, центрами развития ремесел и торговли — вообще, играли роль, присущую им и по сей день.

Найденные города и Приуралья, и Горного Урала, и Зауралья имели примерно одинаковую систему оборонительных сооружений. К.В.Сальников, описывая один из них — Гороховецкое городище, утверждает, что он был настоящей крепостью. Общая площадь около 10000 квадратных метров. Стоял он на высоком уступе, ограниченном крутыми логами и берегом. Внутри главного укрепления, окруженного рвом и обрамляющими его изнутри и снаружи валами, по периметру располагались жилища. Конфигурация оборонительных сооружений была великолепно продумана для организации успешного отпора. Линия укреплений была ломаной, 11 узлами башнеобразных выступов, которые перекрывали обстрелом все ближайшие подступы к городу. Оборонительное сооружение можно представить в виде двух параллельных стен, разделенных стрелковой галереей. Основания стен забивали землей, а каркас, облицовку и надстройку делали из бревен. Стенки галереи и рва держал жесткий деревянный каркас. Сооружение для своего времени было внушительным — высотой более трех метров. Сальников полагает, что на архитектуре города сильно сказалось влияние высокоразвитых среднеазиатских культур. Образование города Сальников датирует шестым —пятым веком до новой эры. Жители города обитали как внутри укрепления, так и по внешнему его периметру, видимо, население города быстро прирастало.

Сколь плотно был населен тогда Урал?

В какой-то мере помогут ответить на этот вопрос результаты раскопок возле Сургута, тоже поразившие ученый мир. Там на участке всего-то протяженностью в 8 — 9 километров обнаружены довольно хорошо реконструируемые остатки 60 городищ и многих сотен тяготеющих к ним поселений. Уже сейчас откопано свыше 2000 жилищ. Раскопки здесь далеко еще не окончены, и археологи полагают, что вполне могут обнаружить еще несколько городов и немало жилищ.

Но и это еще не все новости о городах древнего Урала.

Как утверждает известный археолог Л.Н.Корякова, на уральской земле прошло по меньшей мере три бума в строительстве городов. Этакие вспышки прауральской урбанизации. Эти три — наиболее бурные —происходили в периоды 8 — 6 веков до Рождества Христова, за два-три века до той же поры и в середине первого тысячелетия уже нашей эры. В эти периоды установлены случаи, когда площади городов за короткое время увеличивались буквально в десятки раз. Естественно, это происходило потому, что резко, во много раз, увеличивалась численность населения Уральского региона. Как пишет М.Ф.Косарев, "...такие бурные исторические события не могли происходить в условиях распыленности и социальной разобщенности" мелких групп аборигенов.

Конечно, площадь городов была различна — от нескольких десятков метров до десяти квадратных километров. Самый большой пока, по В.Д.Викторовой, обнаружен в бассейне реки Туры. Он образовался за 200 — 100 лет до Рождества Христова.

Какова была численность горожан?

Обычно принято подсчитывать ее по числу жилищ. Но это не так просто. Пользуясь этим критерием, надобно помнить, что жилище тогдашних уральцев было, по сути, большой коммунальной квартирой. Именно такие жилища застал на Урале еще П.С.Паллас. В его дневниковых записях "Путешествия по разным провинциям Российского государства", вышедших в 1788 году, есть такая зарисовка, правда, со слов его спутника Зуева: "В...юртах или зимовьях живут многие семьи вместе, и поэтому внутренность оных разделена по стене на несколько конурок, сколько семей находится;

какова б узка ни была сия конурка, за множеством народу, однако, в ней должны уместиться мать с детьми и со всем домашним припасом и при своем собственном огне работать... Обыкновенно три, четыре и шесть семей живут в одном доме, но ниже Березова есть юрты, где до тридцати таких хозяев живут вместе."

Расчеты можно сделать примерно так. Считая, что в среднем в одной семье было 6 человек, десять семей жило в одном жилище, а таких жилищ в среднем городе было 20 — 50, получится, что в среднем городе могло обитать 1200 — 3000 человек. Весьма немало по средневековым меркам.

Итак, города были центрами обороны, но оборона не исчерпывала потребности тогдашних уральских обитателей. Резкие пульсации в численности населения неминуемо рождали его миграции, естественно, далеко не всегда протекавшие мирно. Следовательно, можно предположить, что древнеуральское войско состояло не только из защищающихся подразделений. но и атакующих, захватных. И в доказательство данного тезиса решающее слово сказала археология. Анализ древних захоронений помог реконструировать и вооружение, и состав древних воинских формирований уральцев. Ведь это очевидно: каково используемое в боевых действиях вооружение, таков и характер боевых эпизодов, составлявших и стратегию, и тактику ведения войн.

Анализируя оружие из захоронений воинов Прикамья, С.Р.Волков обнаружил, что наиболее часто они использовали лук и стрелы (найдены примерно в 70% захоронений), боевые топоры, мечи и кинжалы. Менее всего использовались копья —12 —14% захоронений. Конные воины, судя по встречаемости стремян и удил в погребениях с оружием, немного уступали в численности пешим и, очевидно, играли чрезвычайно важную роль в структуре военного дела.

Конечно, комплексы вооружений значительно менялись у жителей разных ландшафтных зон — воины таежных княжеств немного отличались оснащением от жителей лесостепи, а те — от кочевников. Но все исследователи единодушно отмечают: они были вооружены вполне на уровне их славянских и североевропейских современников. А в чем-то даже и получше. Вот что предполагает уфимец В.Н.Васильев. Он считает, что родина специфического кавалерийского подразделения, названного впоследствии катафрактой и отличающегося набором вооружения, которое было идентично вооружению средневекового европейского рыцаря, —степи Южного Урала. Что впервые именно здесь появились эти воины-аристократы, катафрактарии — в четвертом веке до нашей эры, как установлено из раскопов "царских" курганов того времени в южноуральских степях.

Интересен боевой арсенал этих воинов. Прежде всего, они были превосходно защищены — металлические чешуйчатые доспехи, двустворчатые железные панцири-тораксы, пластинчато-наборные панцири из кости, щиты со сплошным металлическим покрытием. Непременное оружие катафрактария — длинное копье, длина которого превышала три метра. Копья (пики) были снаряжены наконечниками, могущими пробивать броневой доспех. Довершали вооружение меч, кинжал, лук и стрелы. Васильев считает изобретение катафракты сопоставимым по значению с изобретением македонской фаланги и римского легиона.

Наличие в войсках древних уральцев столь могуче снаряженных воинов говорит как о наличии серьезных противников, так и о создании специфической когорты дружинников, обучение и содержание которых было весьма недешевым делом. У общества, следовательно, появилась возможность выделять на это средства. И действительно, раскопы обнаруживают, что уральское общество основательно освоило ведение хозяйства по производящей схеме ведения экономики. Много свидетельств развитого плужного землепашества. К примеру, в Прикамье даже начинает складываться паровая система земледелия, высокоразвитого скотоводства (на некоторых поселениях обнаружены остатки хлевов для стойлового содержания скота).

Стала развитой экономика — развилась и глубокая дифференциация общества, с четким определением социальных ролей каждой общественной прослойки. Во второй половине первого тысячелетия новой эры в бассейне реки Сылвы захоронения не только различимы по принадлежности к верхушке или низам общества. По ним уже можно судить об отдельных слоях, постепенно приближающихся к социальным верхам. Кроме захоронений князей, четко выделены могилы воинов-командиров отдельных подразделений, которые, судя по погребальному инвентарю, совсем отошли от хозяйственной деятельности. Их профессией стала только война. Выделяется из массы рядовых общинников и прослойка, о возвышении которой можно судить по погребальному инвентарю — некоторому его избытку. Видимо, это начинающая формироваться когорта низовых руководителей хозяйства.

Перекликается с данными раскопов и анализ структуры в поселении позднего железа — раннего средневековья. Как отмечает А.П.Смирнов, "повсеместно на уральской земле... в десятом веке (а кое-где и значительно раньше. —Л.С.) появились небольшие, но сильно укрепленные усадьбы, которые можно рассматривать как замки вождей или знатных дружинников, имевших возможность подчинить сородичей и эксплуатировать их труд... Это такие же феодальные замки, как феодальные замки волжских болгар и русских того времени..."

Вообще, уральское общество конца первого тысячелетия до новой эры и первого тысячелетия новой эры, судя по найденному археологами в раскопах инвентарю, было основательно военизированно. Обследовали, к примеру, пять больших могильников, датированных пятым — девятым веками новой эры в Прикамье. И установили, что в каждом шестом из 685 изученных захоронений имеются оружие и воинский припас. А в могилы тогда укладывали те предметы, которыми усопший пользовался больше всего при жизни, которые определяли его профессиональную роль на земле.

Военные общества, как определял еще К.Маркс, имеют, как правило, более высокий экономический уровень — постоянные военные действия требуют постоянного притока нового оружия, снаряжения, значительных запасов продовольствия и много еще очень важных вещей, которые производят только достаточно развитые в экономическом отношении общества. Уральское общество в ту пору отвечало всем необходимым требованиям и могао обеспечить свои военные формирования всем необходимым местного производства.

Возможность создания избытков продовольствия на основе развитого земледелия и скотоводства мы уже рассмотрели.

А как обстояли дела с вооружением?

И здесь уральцы вполне могли опираться на собственные силы. В крае существуют весьма давние традиции собственной добычи и обработки металлов. Уже около пяти тысяч лет назад на Южном Урале, в Прикамье и в Зауралье сформировались, как утверждает археолог Е.Н.Черных, самостоятельные металлургические центры, опирающиеся на собственное сырье и топливо. Один из самых известных таких рудников, разрабатывавшийся почти непрерывно все эти тысячелетия, —Каргалинский, расположенный недалеко от Оренбурга. Уже тысячи лет назад древние горняки создали здесь систему подземных горных выработок, сложных, сильно разветвленных, протяженность которых исчисляется десятками километров.

Интересно, как жили древние горняки. Раскопано древнее их общежитие площадью около трехсот квадратных метров. Горняки, люди тяжелой профессии, уже тогда поедали неимоверное количество мяса — с раскопа площадью всего 64 квадратных метра собрано около 50 тысяч различных костей животных, вероятно, домашних. Естественно предположить, что скот этот обихаживали не сами горняки — они меняли его и многое другое, им необходимое, на добытую руду. А руда тогда имела большой спрос повсеместно по Уралу. Во многих уральских местностях — у города Миасса, по Чусовой, в Прикамье — раскопаны поселения древних металлургов, возникшие примерно в те же годы, что и горнорудные центры. Издавна уральские металлурги достигли высокого умения. Они знали отливку изделий в односторонних и двусторонних литейных формах, великолепно освоили ковку. Уральские мастера изобрели немало новых в мировой практике изделий — вислоушный узколезвийный топор, серпы-струги, ножи с перехватом, особой формы копья. Ну и, конечно, оригинальные украшения.

Изделия уральских мастеров в больших количествах обнаружены археологами в поселениях Среднего Поволжья, Дона, Прибалтики. Так что естественно думать, что и металлурги вполне могли обменять продукты своего труда на необходимые им вещи.

Особенно высокого уровня достигли уральцы в обработке черных металлов. А.П.Зыков на основании многочисленных находок металлургического инвентаря в раскопах Зауралья утверждает, что прауральцы могли получать самое различное поделочное сырье — кричное железо, сырую науглероженную сталь, получаемую в горне, и даже среднеуглеродистую сталь, изготовляемую путем сквозной цементации. А уж обработку металла они могли производить и ковкой, и сваркой, и наваркой (в частности, наваркой стальных лезвий на железную основу). Они владели секретами закалки стали, умели паять медью... Анализируя весь собранный им материал, А.П.Зыков приходит к убеждению, что "...большинство исследованных орудий труда и оружия с памятников Западной Сибири (имеются в виду памятники железного века и раннего средневековья. —Л.С.) являются изделиями местного производства, достаточно высокого по тем временам уровня. Привозные изделия... составляют незначительную часть (в основном это предметы вооружения), среди них вещей, которые можно было бы считать орудиями древнерусского ремесла, очень мало. Большая часть "импорта" относится к продукции каких-то иных центров, наиболее вероятно, Волжской Болгарии..."

Так что и вооружение, и плуги для земледельцев уже издавна делали себе сами уральцы. И успешно торговали ими с соседями — ближними и дальними.

В общем, как отмечает А.М.Белавин по материалам археологических находок в Приуралье и Западном Урале, становление здесь металлоемкого пашенного хозяйства, возросшие потребности в воинском снаряжении способствовали "...становлению железообрабатывающего ремесла с широким рынком сбыта... Определенная часть ремесленников сосредотачивается на укрепленных поселениях, где также размещаются купеческие фактории иноплеменных купцов, жилища позднеродовой энати. В первой половине второго тысячелетия многие крупные ремесленно-торговые центры превращаются в протогорода, приобретая, возможно, административные функции."

Интересны выводы А.М.Белавина о значимости состава инвентаря, обнаруженного в древнеуральских жилищах. Он пишет: "К двенадцатому веку (новой эры. —Л.С.) возникают и широко распространяются знаки собственности. прослеживается становление домохозяйств малых семей, имущественной и социальной стратификации. В материалах погребений появляются знаки власти, четко выделяются погребения богатых и власть имущих мужчин..." Не прошло мимо внимания исследователя и то, что в ту пору на Урале происходит не просто становление новой культуры общежития, — происходило становление нового типа общества. Белавин пишет: "В период двенадцатого — пятнадцатого веков оформляются этнические территории... На формирующуюся моноэтичность территорий указывают арабские источники, знающие населения конкретных территорий как народы с определенными этнонимами (родановцы — предки коми —вису, чулман... угры Зауралья — юра). В то же время ряд народов фигурирует в письменных источниках как "страны" (страна и народ Вису и т.д.), что, возможно, связано с формированием предгосударственных объединений"...

Городов тогда было на Урале много. Но еще больше было селений — деревень. Значительное число их располагалось на берегах рек, которые были и кормилицами (рыболовство), и основными связующими путями. Но ведь немало людей тогда селилось и в лесной глуби, в горах — хотя бы для разработки горных богатств. Как осуществлялась связь между такими поселениями, к примеру, как перевозились добытые руды? Оказывается, предки уральских народов умели задолго до новой эры решать подобные транспортные проблемы. В уральской тайге обнаружены (по П.М.Кожину) следы лесосек той поры, устроенные тогда же дорожные настилы в болотах. А в захоронениях найдены многочисленные инструменты, при помощи которых валили и обрабатывали деревья.

Раскопы дали еще немало фактов для размышлений. Оказывается, в расселении древних уральцев поры железа и раннего средневековья наметилась характерная деталь — создание некой степени организованности заселенного пространства. Люди тогда строили города с уже четко оформленной трехчленной структурой — детинец — княжеский дворец, укрепления города, посады вне и внутри городских укреплений. Сама площадь укреплений начинает несколько уменьшаться, а вокруг, на некотором удалении от города, возрастает число больших неукрепленных поселений. По В.А.Борзунову, одна из причин такого способа расселения — высокая степень социальной организации общества, уже определившаяся к тому времени. В укрепленных городах жили вожди-князья, которые взяли на себя и военную защиту, и социальную организацию всего прилежащего к их городу организационного пространства. Твердо установлено несколько подобных фактов. Так, остяцкий князь Лугуй правил шестью городками. По тем временам, вместе с окружающими селениями, это было уже весьма внушительное княжество.

Итак, мы рассмотрели, как видится жизнь древних уральцев по разным видам источников — от сказаний до анализа инвентаря археологических раскопок. И все они однозначно свидетельствуют: в древности уральцы жили в высокоразвитых, по тогдашним понятиям, обществах, вполне на уровне соответствующих им современных передовых цивилизаций. Были исследователи, уже давно убеждавшие ученый мир, что к моменту русской колонизации Урала население его жило системой княжеств, подобных системе русских княжеств, современных им. Есть и удачные попытки реконструкции уральской жизни той поры именно с такой точки зрения. Одну из них предпринял известный историк С.В.Бахрушин. Его монография "Остяцкие и вогульские княжества в шестнадцатом — семнадцатом веках", вышедшая в 1935 году, и по сей день является великолепным образцом научного исследования, восхищая объемом осмысленной информации, логикой и глубиной выводов при описании государственных уральских образований — Кодского княжества, Пелымского княжества, других княжеств на Зауральских землях. Буквально ошарашило ученый мир трудами Г.Б.Здановича и его сотрудников явленное в результате многолетних раскопов на земле Южного Урала одно из самых древних уральских государственных образований — "страна Аркаим", возникшее в далекую пору бронзового века. А легендарная Пермь Великая, воспетая еще древнескандинавскими сагами?!.

Давайте более подробно рассмотрим жизнь в этих древнеуральских княжествах (протогосударствах или как их там еще называли).

 

ГОСУДАРСТВО ПЕЛЫМСКОЕ

В русских летописях это название встречается уже с середины пятнадцатого века. И такое временное соответствие не случайно. Именно в этот период политики Великого княжества Московского осознали наконец его особую миссию в мире. Именно тогда они принялись примеривать Москве роль столицы новой великой империи. Именно тогда вызрел и начал завоевывать московские политические умы манящий лозунг "Москва — третий Рим!" И очень скоро в Москве поверили — их городу судьбой назначено стать одним из центров нового мирового порядка. Главным же препятствием в осуществлении столь привлекательной перспективы московские мечтатели справедливо полагали проклятое Чингизово наследие — татарские царства на Волге и далее за Камнем. Ведь и правители этих царств отчетливо понимали — для них смертельно опасно усиление Московии.

Неизбежность новых войн с этими царствами, естественными противниками московской экспансии на восток, правители Руси осознавали вполне явственно. Потому и поддерживали всеми способами легальное и нелегальное узнавание своих восточных соседей — сколько их, как живут, как устроено общество, какие к ним идут пути-дороги. Вдобавок на Москве издавна ведали — там, за Камнем, задешево можно добыть немеряные сорока ценнейшей пушнины.

"Государство Пелымское" располагалось на восточном склоне Урала и на прилегающих участках Зауралья — занимая бассейны рек Пелым, Конда, Тавда — от устья реки Сосьвы до впадения в Тавду реки Табары. Границы его определены точно не были. Воинственные пелымские владетели то увеличивали свои территории вплоть до земель западных вогуличей, то их несколько теснили не менее воинственные соседи.

"Государство Пелымское" являло, говоря современным языком, федерацию из трех достаточно самоправных княжеств. Объединяющим центром было Пелымское княжество, к которому присоединились княжества Кондинское и Табаринское. Столицей этой "федерации" был город, стоящий у места слияния рек Пелым и Тавда. На этом месте и сейчас находится населенный пункт, называющийся Пелым. В полукилометре от околицы Пелыми дореволюционные еще археологи нашли остатки средневековой крепостцы, вероятно, старинного феодального замка, резиденции пелымских властителей.

Государство пелымских вогуличей располагалось на поросших хвойными и смешанными лесами восточных отрогах Уральского хребта и прилегающих к ним равнинах Зауралья. Леса в пелымских владениях были весьма обильны зверьем и прочей летающей и плавающей дичью. Поэтому, естественно, основным занятием пелымских вогулов сделалась охота. По свидетельству академика Симона Палласа, путешествовавшего по этим местам в середине восемнадцатого века, охота продолжала оставаться главным делом аборигенов и в ту пору. Основным промысловым зверем вогулов являлись лоси и олени. Добыча лося и оленя осуществлялась либо загоном его в специальные ловушки, либо отстрелом из самобитных орудий, которые устанавливались на проторенных этими зверями любимых дорожках.

Весьма важным для охотников было добыть бобра либо другого пушного зверя. Ведь шкуры убитых зверей были основным предметом торговли вогулов. Именно за ними забирались в горно-таежные дебри русские, татарские, арабские и многих других народов купцы. Вогулы меняли пушнину на материю, оружие, топоры, котлы, всякие нужные в их хозяйстве скобяные изделия. Характерным примером торговой сделки той поры может послужить документ, обнаруженный Миллером в недрах архивов. Документ свидетельствовал, что в 1597 году пашенный крестьянин Мартин Давыдов продал сосьвинскому вогуличу Иртегу две половинки сукна червчатого в долг. А вогул обещал крестьянину покрыть долг поставкой ему двенадцати лосиных кож.

Немаловажным делом в хозяйстве вогупичей была и промысловая рыбалка. И хотя рыболовство все же являлось как бы вторым по значимости занятием, вогулы очень дорожили владением мест, богатых рыбою, и объявляли их частной собственностью рода, а то и отдельной семьи... Иван Лепехин, также во второй половине восемнадцатого века посетивший места обитания вогуличей, свидетельствует, что и в пору его пребывания на Урале "...зимние вогульские жилища, юртами прозываемые, состоят из нескольких изб, ибо всякой семье или юрте только в своих дачах ловить рыбу и промышлять дозволяется..."

По С.В.Бахрушину, скрупулезно проследившему по многим документам обстоятельства бытования средневековых манси, весьма значимым для них было занятие бортничеством — добычей меда в ульях диких пчел. Причем бортничество со временем стало настолько важным источником пропитания и предметом выгодной торговли у вогулов, что борть с пчелами очень рано сделалось у них объектом частной собственности. На найденную в лесу борть вогул ставил свою тамгу и после этого лишь он мог ею единолично распоряжаться. Мог сам качать из нее мед, мог дать ее в аренду или продать. Владение бортью переходило по наследству. Борти ценились столь высоко, что было одним из показателей зажиточности вогульской семьи. Борти воровали друг у друга и даже губили в отместку враждующему клану. Да, пчелы немало значили для вогулов. Сохранился документ, в котором сылвенские аборигены жалуются на свою долю, и особую печаль у них вызвало то обстоятельство, что в 1621 году "мед не родился, и они-де помирают голодной смертью..."

Но не только охотой, рыболовством и другим собирательством занимались пелымцы. Особенно в южных частях государства они много и усердно землепашествовали и разводили скот. Считается, что и скотоводство и взращивание злаков вогулы переняли у своих южных соседей — татар. Достаточно спорное утверждение. Во всяком случае археологические находки позволяют утверждать, что эти виды хозяйственной деятельности у зауральских вогулов бытовали много раньше прихода на Урал татар.

Сохранились документы, что в конце пятнадцатого века пелымские вогулы активно эксплуатировали в хозяйственных целях травяные угодья, на которых они заготавливали сено для содержащихся в их хозяйствах лошадей и коров. Исследуя документы той поры, С.В.Бахрушин доказал, что на землях, на которых позднее русские возвели город Верхотурье, новокрещен из вогулов Кузьма Арканчеев имел сенные угодья, на которых он ежегодно накашивал до сорока копен сена, которое скармливал зимой своему домашнему скоту. Большей частью только для распашки земель, по С.В.Бахрушину, табаринские вогуличи разводили и содержали лошадей. Развитое земледелие у пелымских вогулов застал и Ермак. Выращивание ими зерна было настолько продуктивным, что Ермак Тимофеевич повелел своим казакам собирать с пелымцев ясак — хлебом.

Да, забыл сказать, основными культурами, что разводили пелымцы, были рожь и овес.

Немаловажное значение в жизни Пелымского государства сыграло и то обстоятельство, что географически оно расположилось довольно выгодно с торговой точки зрения, вобрав в себя основные водные и сухопутные дороги, связывающие Европу и Северо-Западную Азию. Один из этих путей так описан в тогдашнем русском путеводителе:".. .мимо Чердынь водяным путем Вишерою вверх да через Камень в Лозьву реку, да Тавдою рекою вниз до Тобола реки..." Ну атам дальше — Иртыш, Обь...

И этим торговым путем, и другими охотно пользовались и русские "гости", и татарские купцы. Видели они и арабские, и сибирские караваны. Пелымские города сделались естественными центрами торговли, где шел оживленный обмен на пушнину всего того, что могли поставить вогулам другие края — оружие, изделия из драгоценных металлов, предметы роскоши и первой необходимости.

На жизни пелымцев весьма значительно сказалось татарское влияние. Это отражено и в некоторых чертах быта вогулов и даже в том, например, что свои руководящие "кадры" вогулы стали называть на татарский манер — сотник, улан, мурза. Звание "сотник" они переняли вместе с системой татарского административного деления, искони принятого ими на военный лад деления населения на десятки, сотни, тысячи. Сотня у вогулов была не совсем количественным образованием. Скорее, в одну сотню входили люди одного рода. Сотником, естественно, назначался потомок родового старшины. Его главной обязанностью перед властителями был сбор ясака со своих младших сородичей.

Другое дело уланы и мурзы. Эти "лучшие люди" вогулов составляли костяк воинской организации пелымских государей. Ими могли быть и члены родоплеменной старшины, и выдвиженцы из рядовых дружинников. Улан, по Фасмеру, слово, проникшее к вогулам и русским из тюрских языков, в которых оно означало человека молодого из знатной семьи либо телохранителя какого-нибудь большого вельможи. Даль добавляет, что уланами называли на Руси и ханских чиновников "в татарщину".

Мурза, вновь читаем в этимологическом словаре Фасмера, означает у тюрок "княжеский сын". У Даля мы можем прочитать, что в русской традиции так называли князей как бы "второго уровня", князей, подчиненных главному князю, хану, либо наследственных старейшин родов.

Такие же функции исполняли мурзы, уланы и у пелымских вогулов.

Однако из факта заимствования вогулами некоторых черт устройства быта и части словарного запаса татар вовсе не следует, что они смиренно восприняли их нашествие и покорно склонились перед волей сильнейшего. Отнюдь. С самого начала надвига на запад из сибирской глуби татаромонгольских орд, когда пелымцы оказались в зоне операций чингизовых и батыевых туменов, они стали оказывать непрошеным пришельцам отчаянное сопротивление. В кровопролитные схватки с захватчиками уральские аборигены вступали уже в 1240 — 1241 годах, когда Батый двинул свои войска на север вдоль восточной кромки Каменного пояса. И неприятная память монгольских воинов об этих сражениях, изнурительных и кровавых, мучила их столь долго, что и почти полсотни лет прошло, а хан Берку припомнил-таки понесенные тогда потери и мстительно бросил своих нукеров, закаленных битвами с лучшими европейскими и азиатскими воинам, на малочисленные уральские дружины, повелев им залить кровью воспоминания о стойком непокорстве вогулов, остяков, пермяков.

И перед последним по времени средневековым татарским государством — Сибирским царством — не желали склонить головы вольнолюбивые пелымцы и отнюдь не жаждали покорно выплачивать дань, которую навязывал могущественный сосед.

Едва только в 1563 году в столице Сибирского царства Искоре, городе привольно раскинувшемся на высоком берегу Иртыша, чингизид Кучум с братом прирезал прежнего властителя Едигера и объявил себя царем Сибирским, как пелымский князь решился мгновенно использовать некоторую растерянность в искорских правящих кругах. Пока они озабоченно приглядывались — чью сторону им принять: нового царя или остаться верными неправедно зарезанному старому, пелымский князь объявил Пелымское государство вышедшим из-под татарского протектората и отказался отныне и навек выплачивать ему дань. Примеру пелымского государя последовали еще несколько правителей уральских княжеств. Семь лет — с 1563 по 1580 год — понадобилось Кучуму для подавления непокорных манси и хантов.

Но Кучум не был бы Кучумом, не остался бы в памяти поколений не только как жестокий властолюбец, но и как ловкий изощренный политик, если бы не использовал энергию вольнолюбия пелымцев в выгодном для себя направлении. Он прекрасно знал, что могущественный западный сосед небольшого Вогульского государства — Великое княжество Московское — тоже давненько уже понуждает пелымцев выплачивать себе дань. И вдобавок уже несколько десятков лет усиленно и бесцеремонно внедряет в мансийские юрты своего бога, нагло попирая древних вогульских племенных божков. Конечно же, эта традиция, заложенная еще великим миссионером Стефаном Пермским, когда принудительная христианизация уральских народов шла впереди их поглощения каждодневно усиливающейся московской экспансией, не могла не вызывать активного чувства протеста у подвергающихся им народов. И Кучум умело использовал это вполне оправданное возмущение, чтобы обратить оружие пелымцев против идущих на их земли с запада русских, которые, как коварно нашептывали посланцы Кучума, не только хотели отобрать у вогулов их законную добычу — пушнину, но и заставляли отречься от богов, которым тысячи лет поклонялись предки манси, и принуждали поклоняться чужестранному распятому богу, от которого едва ли можно было ожидать какую-либо помощь при охоте или на рыбалке.

И склонились-таки пелымцы к этим уговорам.

Да и то сказать — обычай воевать с русскими колонизаторами у пелымцев тоже издавна повелся. Из-за этого они и попали впервые в русские летописи.

Первым властителем Пелымского государства, которого удостоили поминанием их скрижали, стал князь Асика, могущественный и воинственный государь. И, надо сказать, он вполне заслужил такую честь — он оказался неудобным соседом для северо-восточных русских окраин. Во второй половине пятнадцатого века князь Асика неоднократно возглавлял походы своих дружин на приуральские владения новгородцев и московских князей. И частенько экспедиции ратей, возглавляемых Асикою, были весьма для них уцачливы. Раскроем одну из старейших уральских летописей — Вымско-Выгодскую. И там, среди важнейших событий за 1455 год отмечено и такое:"... того лета шли на Пермь безвернии вогуличи. Великую Пермь воевали, Питирима (епископа великопермского, причисленного впоследствии к лику святых пермских угодников. —Л.С.) идуще к Перми поймали и убили..." Возглавлял поход "безверних вогуличей" князь пелымский Асика.

У этой войны была непростая предыстория. Главным поводом к возмущению пелымцев явилась деятельность епископа Питирима, энергичного проводника идеи насильственной христианизации уральских народов. Приняв епархию в Перми после трагической гибели в 1442 году своего предшественника Герасима от рук насильно окрещенного аборигена, Питирим намерился еще более активизировать насаждение своей религии. Этот церковный деятель был не только фанатичным миссионером. Как ни парадоксально, одновременно он являлся и самым горячим сторонником отделения Русской православной церкви от руководства со стороны греческих патриархов. Это Питирим совместно с епископами ростовским, суздальским и коломенским сговорились и вчетвером в 1448 г, собравшись в Москве, избрали и провозгласили митрополитом Русской православной церкви Иону —первого русского митрополита, вступившего на этот пост без всякого благословения и согласования с греческим патриархом. Так Русская православнавя церковь стала автокефальной, т.е. административно самостоятельной.

Естественно, столь заметная роль Питирима в среде русских православных иерархов требовала от него и поддержания постоянного своего имиджа ревностного распространителя исповедуемого им вероучения. Крайняя напористость Питирима, мало стеснявшегося в выборе средств для увеличения своей паствы и пускавшего в ход то пряник (одаривая новоокрещенных аборигенов материей, хлебом, а наиболее знатных и деньгами), то кнут (выжигая святилища старинных племенных божков уральских жителей и насильно крестя застигнутых врасплох обитателей уральских поселков), и побудила пелымского властителя, до владений которого тоже уже добирались посланцы Питирима, отправиться войной далеко за Уральские горы. Он прошел почти полтысячи верст от своих границ до резиденции пермского епископа в городе Усть-Выме, поставленном при слиянии рек Выми и Вычегды, настиг (подплыв на плотах) священнослужителя прямо во время воскресной проповеди и приказал буквально растерзать его на тазах паствы.

Но в Московском княжестве так уж повелось со времен князя Дмитрия Донского и святителя Стефана Пермского, что экспансия православия за восточные границы московских земель шла рука об руку (но на шаг впереди) с военной экспансией, захватом уральских земель. Строго в рамках такой устоявшейся уже традиции стал поступать и новый правитель Великого княжества Московского, убежденный экспансионист Иван, третий из Иванов на московском престоле. Став великим князем московским в 1462 году, этот решительный правитель среди намеченного обширного списка прихватов чужих земель не на последнее место ставил и места обитания пермяков, вогулов, остяков. Воинственный правитель Пелымского государства становился явной помехой на пути реализации Ивановых планов. Потому и решился вскоре он послать московскую рать отомстить за гибель пермского епископа и покарать его погубителя, задиристого пелымского князя. Московские воеводы тогда уже поднаторели в практически непрерывных схватках на всех московских пограничьях. И сразу почти после успешного похода на ярославского князя и присоединения его владений к московским они были посланы "на пелымцев". На этот раз удача отвернулась от вогулов, их ополчение было разбито, сам князь Асика пленен и вывезен в Вятку. Это произошло в 1467 году.

Под условие признания вассальной зависимости от московских князей и уплаты им в Москву дани Асика был освобожден. Только этот договор ненадолго утишил отношения между вогулами и русскими. Освободившись из плена, не смирившийся с поражением, Асика стал исподволь копить силы, вербовать союзников и, наконец решив, что уже достаточно готов, в 1481 году вновь бросил своих воинов на Северо-Восточную Русь. Разъяренные пелымцы после недолгого сопротивления захватили и сожгли город Покчу, разорили и пожгли множество погостов (нечто среднее между селом и небольшим городком) и деревень и наконец обложили осадой столицу Пермского края город Чердынь. От участи Покчи Чердынь спасли вовремя подоспевшие воины из Устюга, которых быстро привел на помощь осажденным воевода Андрей Мишнев. Мишневу удалось не только разбить и развеять пелымцев, но и разгромить плывших к ним по Каме на помощь отряды тюменских татар.

Однако и эта война не стала последней в единоборстве пелымских и московских ратей.

Всерьез обеспокоенный положением на своих восточных окраинах, Иван Третий решает раз и навсегда разделаться с возмутителем тамошнего спокойствия и снаряжает в 1483 году отлично вооруженную многочисленную рать под началом трех испытанных воевод князей Федора Курбского, Черного и Салтика Травина. Жестокой железной пятой прошло Иванове воинство по княжествам хантов и манси. В нескольких кровопролитных схватках в числе прочих здешних отрядов было разгромлено и пелымское ополчение. Поражение зауральских княжеств было настолько чувствительным, что решился ехать в Москву и просить о мире для своих подданых сам ранее непримиримый боец Асика вместе с сыном Юмшаном, вскоре занявшим пелымский престол.

Хотя и с побитыми, но все еще достаточно могущественными пелымскими государями дальновидные правители восточных русских окраин предпочитали поддерживать уважительные отношения. Посредником в начавшихся мирных переговорах между московским правительством и пелымчанами решил стать сам влиятельный тогдашний пермский епископ Филофей, фактический правитель всего огромного Пермского края. Именно его решительное ходатайство поспособствовало тому, чтобы посланные пелымским властителем его шурин Юрга и сотник Анфим были незамедлительно в том же 1483 году приняты Иваном Третьим и получили от него необходимые заверения в том, что если пославший их князь приедет для личной встречи с главой Великого княжества Московского, то ему будет обеспечена абсолютная безопасность во все время пребывания на московской земле. Глубокая личная заинтересованность Филофея в успехе этих переговоров была ничем иным как прагматичным политическим расчетом прозорливого правителя, собравшего в своих руках и духовную, и фактически светскую власть над огромным приграничным краем и серьезно обеспокоенного безопасностью его населения. А покой на границах сильно тогда зависел от благорасположения пелымских государей. Именно позгому Филофей все делал для создания добрососедских отношений с Пе•;ымом и даже поручил своему ближайшему доверенному слуге-советнику Левашу лично сноситься с Юмшаном и Иваном Третьим в каждом случае заминки этих переговоров. Именно поэтому Филофей лично решил сопровождать князя Юмшана в Москву в 1485 году, чтобы уж наверняка проследить, чтобы ничто не помешало заключению мирного договора.

Кстати, о влиятельности в тогдашнем уральском мире пелымских правителей и их значимости в глазах московских властей свидетельствует и тот факт, что в том же году, когда Юрга и Анфим вели переговоры о приезде в Москву Юмшана для заключения мирного договора, еще один вогульский посол — князь Питкей — выступал в Москве ходатаем по делу освобождения из московского плена югорских и остяцких князей "Молдана со товарищи". И эту миссию также усиленно поддерживал Филофей.

Однако состояние стабильного мира между Пелымским государством и опьяненным осознанием своей растущей силы и, соответственно, лелеющими приобретательские аппетиты Великим Московским княжеством не могло быть ни постоянным, ни даже сколь-нибудь долгим. Русская экспансия неотвратимо надвигалась на пелымские земли.

Но вполне реальной угроза поглощения пелымских земель могучим западным соседом сделалась, когда на обширном пространстве прикамских земель обосновались предприимчивые и агрессивные купцы-вотчинники Строгановы, которым русский царь Иван Четвертый своим указом даровал право собственности на 01ромный кусок якобы "пустой" уральской земли. Выхлопотав в 1558 году для себя и своих сыновей такой жирный кус, Аника Строганов не просто стал их осваивать, но принялся энергично прокладывать тропки для расширения их на восток, в богатые пушниной пелымские края. Строгановские подручники, как следует из многочисленных жалоб вогулов московским властям, нагло и грубо вытеснили их со стародавних родовых угодий "...со старых их искони вечных вотчин. Медвяные их ухожане, и бобровые гоны и рыбные ловли, с чего де они ясак платили, все поотнимали".

Грабеж и бесцеремонное вышвыривание с насиженных мест коренных уральцев стали для них особенно болезненными, когда Аника Строганов в 1568 году выпросил для своего сына еще один огромный кусок уральской земли — вдоль реки Чусовой — места, с незапамятных времен кормившие многие поколения вогулов. Строганов и его сыновья недаром слыли хваткими и оборотистыми хозяевами, не задумывавшимися в выборе средств для достижения своих целей. Наиболее быстрым и эффективным способом закрепления своего владычества они справедливо посчитали заселение ранее принадлежавших уральцам пространств привезенными насельниками из глубин Руси либо свезенными сюда выкупленными пленниками, уголовниками и казаками. Столь же сноровисто стали Строгановы строить на новообретенных землях хорошо укрепленные города-крепости, ставшие оплотом их владычества. Как на дрожжах росли новоставленные Орелгород (тогда он был более известен как Кергедан — так зовется орел по вогульски), год заложения 1564-й, Нижний Чусовской городок, заложенный в 1568 году, основанный в 1570 году Сылвенский и Яйвенский острожки С мест их заложения были нещадно согнаны коренные жители.

На строгановских захватников и направил взрыв энергии вольнолюбия манси и хантов хитроумный Кучум. Конечно, он пообещал, в частности, пелымцам, и поддержку, и всяческую помощь. Так что совсем не случайно, что скопившиеся обиды уральских аборигенов выплеснулись в так называемую Строгановскую войну 1572—1573 годов. Прологом активных боевых действий стало избиение пелымцами 15 июля 1572 года 87 русских купцов и их служителей. Затем пелымский князь Бегбелий, собрав достаточно сильное войско, "...нечаянно подошел под Чусовской строгановский городок и оттоль учиня нападение на Сылвенский острожек и прочие села и деревни многие, выжег и разорил и убивство учинил..."

Нападение отрядов Бегбелия на строгановские владения по Чусовой случилось в тот момент, когда в тамошних городах-крепостях находились сыновья Аники Строганова — Яков и Григорий. Достойные дети своего отца, они одинаково уверенно чувствовали себя и в сановных палатах, и в боевом седле. И отхватывая чужие земли, знали, что им предстоит. Потому и городки-крепости их были устроены основательные: в них были введены гарнизоны, способные выдержать жесточайшую осаду, вооруженные пушками, пищалями, вдосталь снабженные порохом, а также запасом провианта и воды. Да и новые насельники ими были подобраны со смыслом, умевшие в случае чего постоять за себя. А решительности и организаторских способностей Аникиевым детям не занимать стать. Они •"поро провели мобилизацию ратников в своих владениях, сколотили из них крепкое ополчение, которое хорошо вооружили из богатых строгановских цейхаузов и направили его вдогон уходившему с богатой добычей Бегбелию. Тот недалеко ушел, отягощенный пленниками и перегруженным обозом. Строгановские ратники и пелымские воины схватились в жес. ихой сече. Удача в тот раз перешла на сторону русских отрядов. Бредив все пограбленное, сам Бегбелий едва унес ноги с остатками своего воинства в Пелым.

Однако и такой жестокий урок не пошел пелымскому князю впрок. В 15 80 году он решает повторить набег на строгановские владения. Ему удалось набрать и вооружить 680 воинов и во главе их напасть на поселения строгановских людей. Как и десять лет назад, война поначалу сложилась благоприятно для внезапно напавших пелымцев. Они разорили и пожгли немалое число строгановских поселений. На сей раз отпор им организовали третий сын Аники Строганова Семен и его племянник Максим Яковлевич. Спешно собранная ими дружина вновь наголову разбила пелымские отряды, и Бегбелий на сей раз уйти не смог и попал в плен. Строгановы, после переговоров, решили освободить его под условие больше не устраивать набеги на их земли.

Только очень скоро оказалось, что даже тертые, в семи щелоках вареные жизнью Строгановы недооценили азиатское коварство пелымских правителей.

Клятву в 1580 году не участвовать в нападениях на строгановские земли дал пелымский князь Бегбелий. Но в 1581 году пелымский князь Кихек себя такой клятвой связанным не чувствовал. Он чувствовал только горечь и оскорбительное поведение победителей, после поражения Бегбелия только усиливших политику сгона вогулов с понравившихся им мест. Недолго размышляя, Кихек собрал новое ополчение, благо охотников отомстить за понесенные от строгановских приказчиков обиды среди его подданных нашлось немало. Вооружив семь сотен воинов, Кихек повел их на строгановские вотчины.

Вспыхнула новая "пелымская" война. По единодушному мнению описывавших ее летописцев, эта война стала самой опустошительной для русских поселений в Пермском краю за весь шестнадцатый век.

Поначалу Кихек всею мощью своего войска обрушился на Чердынь — тогдашнюю столицу северо-восточных русских земель. Осада Чердыни началась 1 сентября 1581 года. На счастье жителей города, в Чердыни тогда сидел воеводой опытный полководец князь Елецкий. Умело организовал он оборону крепости, которую не смогли пробить ни обозленные воины Кихека, ни помогавшее ему немалое число отрядов, составленных из присоединившихся к пелымцам вогул, остяков, татар, тоже стонавших под бесцеремонным владычеством русских колонизаторов.

Справедливо порешив, что осада отлично укрепленной крепости, оброняемой умелым и отчаянным гарнизоном, может продлиться слишком долго и лишь принесет лишние потери, Кихек развернул своих воинов, предварительно дотла разорив окрестности Чердыни, на строгановские владения.

Здесь Кихек избрал с самого начала иную тактику.

Осадив небольшими силами хорошо укрепленный Кай-городок и заперев за его крепостными стенами гарнизон и ополчение, главные свои силы Кихек бросил грабить окрестные поселения. Дотла обчистив их, пелымский князь вновь решает вернуться на Каму и наброситься на не успевший обрасти достаточными укреплениями город Соликамск. Ему-то и досталось больше всего от военных действий в той войне. После недолгого сопротивления Кихек захватил этот город, а после того как пелымцы основательно его обчистили, велел сжечь Соликамск.

Во время захвата города было убито столь много его жителей, обитателей окрестных мест, что хоронить уцелевшим убитых по отдельности не было никаких сил, и всех погибших от Кихекова нашествия погребли в огромной братской могиле, вырытой на песчаном холме за южной оградой города. Для всех русских поселенцев в Прикамье этот разгром городка остался на века саднящей раной. Начиная с 1584 года триста лет жители Соликамска ежегодно ходили на эту братскую могилу с крестным ходом, поминая столь горестную утрату. И благодарили бога, что он все же отвел полчища вогулов в конце концов от города.

Но Кихек не удовлетворился разором Соликамска. Он вновь направляет своих воинов на строгановские владения. Оказалось, что такое его решение было ошибочным. Укреплявшиеся тремя поколениями Строгановых их опорные города-крепости, вдобавок обороняемые отлично подобранными гарнизонами, оказались не по зубам нападающим. Отбили все атаки и с ощутимым уроном для осаждающих и Камгорт-Пыскорский монастырь, и Кергедан— Орел, и Нижне-Чусовской городок, и Яйвенский и Сылвенский острожки. Опять воинам Кихека пришлось удовлетвориться разорением окрестных сел и деревень.

Однако чаша весов фортуны уже стала клониться не в его сторону. Ослабив умелой обороной Кихековы ватаги, измотав их многочисленными стычками — вылазками из-за стен крепостей, строгановские ополчения, ведомые бесстрашным и волевым отпрыском строгановской семьи — Максим Яковлевичем Строгановым, вышли из Нижне-Чусовского городка и под стенами его дали решительное сражение отрядам пелымского князя. Как повествует известный историограф Строгановых П.Икосов, "...сражение было жестокое и упорное, и победа сумнительная... множество было убито и ранено..." но строгановские ратники "...храбро стояли с вогуличами, весь день в бою были..." и в конце этого дня сумели-таки обратить пелымцев в бегство. Бегством спасся и Кихек. Ему повезло больше — множество оставшихся в живых его воинов попали в плен.

Убыток же строгановским владениям от пелымского нашествия был огромен. Как доносили в Москву Семен и Максим Строгановы, "...приходил пелымский князь с ратью, а с ним людей семьсот человек, и их-де слободки на Ко иве, и на Обве, и на Яйве, и на Чусовой, и на Сылве деревни все повыжигли, и людей и крестьян побили, кои и детей в полон поймали, и лошади и животину отогнали..." Но вот что отмечают историки.

У войн Строгановых с уральскими аборигенами во второй половине шестнадцатого века проявилась одна характерная особенность, которая в более поздние времена имела немало подражания в русской истории. Отмечено, что как в русских рядах против Кихека сражались, и таких было немало, ополченцы из "около живущих мирных остяков и вогулич", которые крепко помогли русским выстоять, так и у нападающих вогуличей было в боевых порядках немало союзников из русских людей. С.В.Бахрушин приводит несколько примеров, когда к вогульским ватагам прибивались то строгановские крестьяне, а то и мелкий служилый государев люд. Особенно историками отмечается один эпизод из многолетнего противоборства на Урале аборигенов и колонизаторов, когда "...на Чюсовую и на Курью с вогуличами приходил разбоем и грабежом" русский Офонька Шешуков, во главе ватаги русских же людей из "мужиков безлепичных": ярыжек и казаков." Объединенный отряд обездоленых вогулов и русских "... войною, воровством и изменою" —так сказано в тогдашнем документе, — " животы русских людей Максимовых с братьею (Строгановых) грабили и лошади и коровы и овцы побивали и переели, а иные с собою взяли и продавали проезжим людям и вотчины их разоряли, варницы жечь и людей стрелять хотели..."

Расследование этого эпизода борьбы уральских народов с колонизаторами, чиновниками московского правительства, выявило, что инициатором в данном случае нападения на строгановские вотчины был как раз "Офонька Шешуков." Для усиления своих отрядов он использовал вогулов, крайне разъяренных бесцеремонным сгоном их строгановскими приказчиками с давно обсиженных мест. Для придания же "легитимности" в гаазах вогулов своим нападениям на обидчиков их, для придания своему налету имиджа борьбы за восстановление справедливости, Шешуков сотворил подложную "царскую грамоту", которая якобы уполномочивала его править суд и расправу на строгановских землях. На допросах, после подавления этого нападения, вогулы так прямо и заявляли царевым целовальникам "... будто они для того ходили, что им Офонька грамоту казал."

Наверное, в этом случае русская история имеет едва ли не первый прецедент, когда предводитель восставших против притеснителей использовал для подъема их на борьбу с местной властью авторитет центральных правителей. Причем активно привлек для усиления рядов своих единомышленников недовольных "инородцев". Во всяком случае Афанасий Шешуков проделал это намного раньше и Болотникова, и Разина, и Емельяна Пугачева.

По утверждению С.В.Бахрушина, войны пелымских вогуличей с северо-восточными русскими провинциями длились практически не затухая — от нападения до нападения — в течение пятнадцатого и шестнадцатого веков. Конец им был положен в самом конце шестнадцатого века, когда царь и великий князь московский Иван Четвертый, разгневаный нападением Кихека, решил окончательно "закрыть" пелымский вопрос, разгромив непокорное княжество и присоединив его земли к России.

В 1582 году он приказал снарядить и отправить из Усолья Капского в зимний поход "на пелымские уезды" крепкую рать, дабы достойно покарать Кихека в его пределах. Одновременно был послан указ, чтобы строгановские казаки усиленно использовались для организации мелких стычек на пелымских границах.

Однако воевать с вогулами в их родных пределах оказалось далеко не простым делом. Природные охотники, они прекрасно знали все укроминки своих земель, использовали их и ловко ускользали от мощных прямых ударов регулярных московских ратей. Напротив, совершенное знание всех местных тропок позволило им появляться возле неприятеля в самых неожиданных местах, подстерегать захватчиков в самые для них неудобные моменты, чем наносить им чувствительный урон.

Стало очевидно, что разбить пелымцев может только мощная рать, опирающаяся на поддержку столь же опытных, как и вогулы, знатоков тамошних мест. И такие помощники московским колонизаторам вскорости нашлись. Ими стали давние ненавистники пелымцев кодские остяки. Именно они послужили надежными проводниками сильного московского войска, посланного в 1583 году "за Камень" со строжайшим" наказом — подвести под руку московского царя задиристое зауральское княжество. Опытный полководец воевода князь Петр Горчаков умело использовал помощь кодцев: на берегах Конды настиг ополчение князя Аблегерима и наголову разгромил его. Сам князь и вся его семья попали в плен. Знаком полного разгрома Пелымского княжества и присоединения его земель к Московским владениям стало основание на месте его бывшей столицы русского города Пелым.

В следующем году русские войска покорили и второе княжество Пелымского государства — Кондинское. Это наверняка не удалось бы, если б и на этот раз не сказалась решающая помощь исконных пелымских недругов — кодских остяков.

Правда, следует отметить, что не так уж и легко примирились пелымцы с утерей самостоятельности. Вплоть до начала семнадцатого века, как свидетельствуют документы в русских архивах, вогуличи собирали многочисленные партизанские отряды и нападали на русские гарнизоны, деревни, на купеческие караваны. Особенно доставалось владениям ненавистных Строгановых. Причем эффективность действий этих отрядов иногда достигала весьма ощутимых для противника результатов. Недаром знаток сибирской истории Миллер, воссоздавая картину этих набегов, употребляет термин "война".

Для окончательного усмирения пелымцев в ход пущен был веками апробированный русскими колонизаторами прием — аборигенов стали усиленно обращать в христианство. Причем принятие новой веры власти неплохо оплачивали. Например, как свидетельствует по просмотренным документам С.В.Бахрушин, "новокрещенным" аборигенам знатного рода выдавалось "по два сукна середних, да по рубашке, да сапогами", и они были отпущены к Москве представиться государю. Из российской столицы же они возвращались, осыпанные царевыми подарками. Так, наиболее знатный из новообращенных, мурза Баим, получил пять рублей деньгами, впридачу "сукно доброе да тафту добрую". Остальные получили немного поменьше, но тоже неплохо.

По различным переписям в "Государстве Пелымском" числилось только "ясачных" людей свыше шестисот человек. А были еще знать —родоплеменные старшины, рядовые дружинники, рабы, всего, надо думать, поданных у пелымского государя было никак не менее шести тысяч человек: ведь учитывались в переписи лишь взрослые мужчины, были же в пелымских семьях и женщины, и дети, не менее трех-четырех на семью.

По сути, Пелымское государство, как бы мы его сейчас классифицировали, было моноэтическим образованием — земли его населяли практически повсеместно только зауральские манси, вогулы по-тогдашнему их русскому прозванию. Заметим, однако, что слово "вогул" — нерусское, оно проникло в русский словарный обиход от коми-зырян, которые первыми и назвали "вэгул" — "дикий" своих восточных соседей; очевидно, такими они поначалу показались более цивилизованным пермякам.

Интересно отметить — ни этническое соседство, ни тесное территориальное, что называется бок о бок, сближенное расположение составивших это государство трех княжеств, не стали нивелирующим обстоятельством в устроении образа правления в каждом из этих княжеств. Например, они принципиально разнились в таком важном моменте, как выбор властителя княжества. Если в базовом, так сказать, Пелымском княжестве, давшем название и всему государству, было установлено довольно жесткое самодержавное правление одной династии и трон пелымского князя обычно, по издавна заведенному порядку, переходил от старших к младшим членам правящей фамилии, то в Табаринском княжестве должность верховного правителя являлась выборной, и очередной табаринский князь выдвигался и избирался тамошними "лучшими людьми" — родоплеменной знатью из своей, разумеется, среды. А вот в Кондинском княжестве править были посажены властители из того же семейства, что и пелымские князья, только младшей ветви.

С.В.Бахрушин проследил судьбу многих князей из правящих династий Пелымского государства и правителей Табаров после присоединения этих земель к Московскому царству.

Как мы уже видели, Аблегирима, последнего самостоятельного пелымского государя, увезли в полон в Москву со всей семьей. Но его бывшие подданные долго не признавали, точнее, не хотели признать никакого над собой другого правителя. Когда Аблегирим и его старший сын Тагай из каких-то высших соображений московскими властями были "изведены", то пелымчане били челом московскому царю, чтобы править ими был им отпущен младший сын Аблегирима Таусей и внук Учот. Только их соглашались пелымны признать своими правителями, хоть и под эгидой Москвы. Пока шли переговоры, Учот, к тому времени уже на московском подворье окрещенный и принявший имя князя Александра, успел умереть. И только сын Учота-Александра князь Андрей Пелымский в конце концов, когда произошло окончательное замирение Пелымского государства, был отпущен на жительство в Пельм, в качестве чиновника московского правительства. А усмирение пелымцев оказалось непростым делом. Еще в 1612 году многие так и не смирившиеся с московским закабалением предводители вогулов задумывали "... выпустоша пелымские города, да идти на Пермь, пермские города воевать"... В 1609 году кондинский мурза Четырко составляет заговор против русских, пропагандирует пелымцев во время своих поездок по всей территории бывшего Кондинского княжества на поднятие восстания и, даже, забыв старинную вражду, вступает в переговоры, для организации совместных выступлений, с кодскими остяками.

Особенно волнения в пелымских землях стали беспокоить русское правительство во время смут 1611 — 1612 годов, когда Московский трон шатался перед тянувшимися к нему польскими, шведскими загребущими руками, а на Москве правили самозванцы и чернь.

Но местная администрация сумела сама управиться с восстаниями уральских аборигенов. Решительный воевода Петр Исленев твердой рукой расправился с возмутителями, распространявшими непокорство в пелымских землях, он споро повесил десяток главных зачинщиков и более чем тридцать человек приказал бить кнутом. Дело усмирения достойно продолжил его преемник — забил кинутом еще несколько десятков человек и для спокойствия взял заложников и заключил их в крепость. Но и позже, в 1630 году, в воеводстве князя Трубецкого, в Тарском уезде, вновь вспыхнуло восстание, и неугомонные "...пелымской волости кондинские ясачные люди, человек со сто, выезжали из Конди на Иртыш-реку и проведывали вестей, что над Тарским учинится и им было по тем вестям так же воровать над Пелымским городом" — так свидетельствует документ, обнаруженный Миллером в Сибирских архивах.

Вполне объяснимо, что в условиях такой нестабильности московское правительство не желало возвращения в родные места былых пелымских правителей, которое могло только подлить масла в огонь. Естественно, что и кондинский князь Агай содержался со всем семейством в Москве. Лишь позже, в 1618 году, при некотором успокоении в этом краю, многим пелымским и кондинским отпрыскам владетельных фамилий было дозволено возвратиться к отчим домам. Но старшие члены правящих некогда в этих княжествах династий были на всякий случай задержаны в Москве, в фактическом положении заложников.

Из представителей пелымской княжеской семьи домой был отпущен князь Андрей Пелымский, поселившийся в русском городе Пелыме государевым служилым человеком. Он и его дети совершенно обрусели. После смерти Андрея в 1631 — 1632 годах в Пелыме продолжали жить его вдова и дети. Жили они весьма скромно. Поначалу у Андрея не было даже собственной усадьбы. Сын князя Андрея, Семен, тоже остался жить в Пелыме и продолжал, как и отец, нести государеву службу. В 1642 — 1643 годах его приписали в сословие пелымских детей боярских — невысокая довольно дворянская степень. Правда в 1654 году его определили уже в верхотурские боярские дети и положили достаточно высокий по тем временам оклад жалованья. Праправнук Аблегирима уже окончательно обрусел и впоследствии женился на дочери ссыльного литвина Андрея Вернадского. До самой смерти в 1665 — 1666 годах он продолжал нести государеву службу. Его же сыновья — князья Степан и Яков, судя по сохранившимся документам, до конца семнадцатого столетия так и служили детьми боярскими на Верхотурье, а внуки, князья Иван и Василий Яковлевич, были поверстаны в сибирские дворяне и дослужились до невысоких, правда, чинов по новой Петровой Табели о рангах. Один — до поручика, а другой стал титулярным советником. Старший причем уже жил и служил в Тобольске. Переехал туда он в 1752 году.

Несколько иначе сложилась судьба потомков князей Кондинских. Князь Агай, его брат Косялим и сын Азипка, по всей видимости, скончались в Москве. А другие члены семьи князя Агая, окрещенные и известные в документах только уже под христианскими именами Василий и Федор, тоже в 1618 году были отпущены вместе с князем Андреем Пелымским на жительство в город Пелым. Они тоже были приписаны к местным детям боярских, и им часто поручалось московской администрацией выполнение различных хозяйственных обязанностей. В частности, князь Федор Кондинский в 1618 году осуществлял надзор за правильностью использования в Пелымском уезде пахотных земель. Уже эти князья совершенно обрусели — исправно ходили в церковь, усвоили привычки мелкого служивого дворянства русского, попивали, играли в азартные игры — "зернь". У князя Василия в Пелыме, за крепостной стеной, был свой двор, в котором была отстроена вполне русская мыльня. Прислуга князя вся состояла из окрещенных вогулов. Невдалеке стоял и двор его брата Федора.

Но при всем том, что кондинские князья в Пелыме внешне вели совершенно "русский" образ жизни, московское правительство продолжало бдительно следить, чтобы они, не дай бог, не примкнули к освободительным движениям своих соплеменников, и даже специальным посланием в 1624 году предписало местному воеводе "... кондинских князей, князь Федора, да князь Василия, с Пелыма в Большую Конду ко племени их не отпущать", поскольку небезосновательно опасалось, что захочется им" ... нарушить православную крестьянскую веру", вернувшись в древнюю кондинскую столицу Картаук, где по-прежнему проживало много их кровных родственников-мурз и где влияние кондинских князей было очень сильно.

Московское правительство опасалось небезосновательно. Фактически князь Василий Кондинский так и остался правителем Кондинского княжества, правда негласным. Он "без отпросу", невзирая на запрет царских указов, преспокойно ездил по угодьям своего княжества, к примеру, "в вогульских юртах по Тавде с вогупичи вместе рыбу ловил во все лето", осуществлял торговые операции в Конде и даже сохранил фактическое право на распоряжение, как товаром, своими подданными. В одной из челобитных местных воевод его обвиняют в том, что "он взял из Конды две вогулки и продал в Кошуки татарам."

Но главная причина неприязни русской администрации к князьям Кондинским и Пелымским состояла в том, что бывшие их подданные продолжали исправно платить им ясак, явно доставляя ущерб той доле пушнины, которую вожделенно ждали в Москве. Пелымские воеводы бьют тревогу: "только будет тому князю Василию Кондинскому, и брату его, князь Федору, и племяннику его, князь Андрею Пелымскому, быть на Пелыме, и в нашей казне мягкие рухляди при них отнюдь не будет." И уж точно, не будет. Одна из царских грамот констатирует: "которая будет у ясачных людей лучшая мягкая рухлядь, и то-де мурзы, князь Васильевы братья, велят опричную мягкую рухлядь оставлять ему, князь Василию, в наш ясак класть не велят и приносят ему тайно, по его, князь-Васильеву приказу". И так продолжалось почти до конца семнадцатого века, при приемниках князя Василия.

Конечно, русская администрация как могла боролась со столь явным убытком государевой казне. Да только возможности ее были не очень-то и значительны. Таежные тропы кондинских земель по-прежнему были труднопроходимыми для русского человека. Местное население, где гаухо, а где и отчаянно, продолжало сопротивляться колонизаторам. Пелымский воевода доносил в Москву в 1654 году "...твоигосударевыясачныелюдипелымским служилым людям не даются, из луков служилых людей стреляют." Такое положение в Кондинском княжестве сохранялось и во время царствования Петра Первого. Новицкий сообщает; что "...кондинский княжек иже там правительствует подручными себе, жительствующими над Кондою".

В конце концов Москва должна была смириться с высоким статусом фактически продолжавших оставаться владетелями Конды потомками князя Агая. В 1680 году кондинский князь Кинча, при крещении нареченный Симеоном, получил от московского государя жалованную грамоту, утверждавшую его в княжеском достоинстве.

Во времена Петра Первого кондинским князем был могущественный владетель князь Сатыга. Его фактическую независимость подкрепляла значительная воинская дружина, в необходимую минуту достигавшая численности в шесть сотен ратников. Сатыга настолько свободно распоряжался в своих владениях, что мог позволить себе вооруженное сопротивление насильственной христианизации своих подданных, развернутую тогдашним епископом, митрополитом Тобольским Филофеем.

Потомки Сатыги долго еще продолжали самоправно почти сидеть на кондинском престоле, естественно под, русским протекторатом, но сохраняя свои привилегии "по примеру и по званию предков своих".

В 1732—1747 годах кондинским князем был сын Сатыги Осип Григорьев. Григорьев потому, что в конце концов Сатыге пришлось смириться перед Филофеем, и не только дозволить обратить в православие своих подданных, но и самому принять крещение и православное имя Григорий. Осипу Григорьеву наследовал его сын Влас Осипов, которому в 1749 году была выдана специальная грамота, что он "определен в Кондинской волости на место отца". Грамота эта понадобилась, видимо, потому, что на княжеское достоинство претендовал и второй сын князя Осина Григорьева — Иван. Правда, грамота эта не усмирила ни Ивана, ни его потомков. Они долго кляузничали во все инстанции, вели почти столетнюю тяжбу и, в конце концов, добились-таки своего. В 1842 году праправнук Сатыги, служивший в ту пору скромным учителем Туринского уездного училища, Александр Иванович Сатыгин, исходатайствовал высочайшее утверждение в звании князя Сатыгина-Кондинского.

Попытки сохранить и старинный уклад жизни, и привычный старинный образ правления предпринимались и в третей провинции "Пелымского государства" — в Табарах. Хоть она и называлась уже Табаринская волость, но и на волость эту продолжали мурзы, уланы и сотники избирать своего князя. Так, в 1598 году "на княженье" был избран мурза Боча.

Москва принуждена была смириться с таким положением и даже косвенно санкционировала проведение выборов — новоизбранный князь "уцарил челом" московскому государю сороком соболей, и тот принял подношение. Напоследок скажем, что и пелымское, и кондинское, и табаринское общества были расслоены так же, как и другие зауральские княжествагосударства — были и правящие олигархии, и сановная знать, и рядовые дружинники, и простолюдины — ясачники и рабы. Столицы их были в укрепленных городах. Дворцы-усадьбы князей поражали роскошью убранства. К примеру, у князя Агая в его хоромах использовалась и дорогая серебряная посуда, и завеси из изысканных тканей, и, конечно, множество ценнейших мехов.

Крепки были пелымские вогулы и в вере своих отцов. Священные вогульские святыни на Конде привлекали паломников со всего Урала, Зауралья. Они почитались и как оракулы, к которым прибегали, дабы узнать будущее или решить сложную тяжбу. Приношения вогулов своим богам были настолько обильны и дороги, что, по преданию, преподнесенного добра только одному вогульскому кумиру достало якобы уплатить дань, наложенную Ермаком на кондинских жителей.

 

КОДСКОЕ КНЯЖЕСТВО

Вдоль обоих берегов великой сибирской реки Оби, в ее среднем течении — от Березова на севере и до устья реки Ендырь на юге, были расположены около десятка городков, являвшихся главными населенными пунктами Кодского княжества— самого значительного, по мнению С.В.Бахрушина, государственного образования остяков (хантов) на Зауральской земле. Хотя численность населения этого княжества вряд ли намного превышала пять тысяч человек, им удавалось сохранять это свое государственное образование практически независимым от московских властителей вплоть до 1644 года, т.е. еще более чем полтора века после сокрушительных экспедиций по его землям ратей великого московского князя Ивана Третьего. И еще более полувека после Ермаковых побед.

В зону влияния владетелей кодских входили и остяки, проживающие по берегам реки Ваху, и еще несколько мелких остяцких княжеств   — Вас-Пукол, Кол-Пукол, Емдырское.

О жизни подданных Кодского княжества, о политике его правителей, об устройстве социальных связей в княжестве сохранилось множество свидетельств как официальных — в делах Сибирского приказа или донесениях воевод, водивших туда русские рати, так и в описаниях немалого числа ученых и путешественников, посетивших эти края в шестнадцатом — восемнадцатом веках. Глубоко продуманным обобщением названных выше первоисточников явился фундаментальный труд С.В.Бахрушина "Остяцкие и вогульские княжества в XVI — XVII веках", вышедший в 1935 году и по сей день считающийся лучшим монографическим произведением по этой теме. На его основе и стоит все дальнейшее повествование.

Кодские земли географически расположены не очень-то выигрышно в смысле климатических условий — неудобья заболоченных таежных урманов, тянущихся вдоль левого берега Оби, переходящих к северу вообще в малопригодные для проживания болотистые лесотундровые заросли. Несколько приемлемее для проживания в кодских пределах был правый берег Оби — более высокий, почти без болот и потому, вероятно, все городки кодские располагались на нем.

Но, с другой стороны, кодские городки стояли очень даже выигрышно — в центре угорских земель, на главной дороге Западной Сибири — Оби, по которой происходило сообщение с севера на юг — от самоедов к татарам, и с запада на восток — от славян в глубь Сибири. Ну и само собой немаловажно было, что кодские земли были расположены в середине почти десятка остяцких княжеств и связи между ними тоже контролировали, таким образом, правители Коды.

Под властью кодских князей находилась территория, примерно полностью занимаемая ныне Октябрьским районом Ханты-Мансийского автономного округа.

Жили кодские подданные и в укрепленных городках, и в тяготеющих к ним неукрепленных поселениях, бывших, по сути дела, сезонными промысловыми стойбищами нескольких семей. Каждое такое поселение являлось вполне самостоятельным хозяйственным коллективом с законченным циклом производства. Как установили археологи, большая часть кодского населения проживала именно в этих неукрепленных поселениях. Городки же являлись военно-оборонительными, административно-политическими, торговыми и культовыми (религиозными) центрами княжества. В каждом таком городке правили свои князья, находившиеся в свою очередь в вассальной зависимости от "большого князя", имевшего своей резиденцией Кодский городок или Нангакар, стоявший на протоке Нягань. Главой Кодского княжества являлся властитель из династии Алачевых. Нангакар был издревле резиденцией этого княжеского рода. Вообще городок представлял собою классическую древнефеодальную усадьбу-крепость. Князь обитал здесь в окружении многочисленной родни и челяди. Проведенная в 1627 году перепись здешнего населения зафиксировала, что в городке тогда проживало только мужского пола дворовых людей семьдесят пять человек. Надо думать, что женской прислуги у Алачевых было не меньше. (К сожалению, женская часть населения тогда переписью не учитывалась, но известно, что когда князь кодский наезжал в Москву, то в его свите девок было больше, чем мужиков).

В том же городке при князе, как записано в тогдашних документах,"... для оберегания от беглых людей, по всякое лето до зимы жило человек по двадцать..." — небольшая дружина добротно обученных и хорошо вооруженных людей. Поскольку Кодский городок был и административным центром княжества, в нем, естественно, находился и главный арсенал княжества, где сберегались до времени тяжелые воинские доспехи, которыми князь снабжал свое ополчение в ратную пору. По одной из описей начала семнадцатого века, в этом арсенале были складированы, среди прочего, сорок панцирей, четыре лука бухарских, пятьдесят панцирных (бронебойных) стрел..." Здесь же находилось и княжеское казначейство — место, где хранились драгоценности династии —серебряная посуда, шкурки соболей, чернобурки и красных лис, белок, другие дорогие по тем временам изделия. Даже повидавших всякую роскошь бывалых русских переписчиков княжьего богатства поражало обилие хранящихся в "казначействе" разнообразных видов серебряных изделий — чаш, стоп, кубков и тому подобной утвари.

Кодский князь в своих владениях был не только главным сборщиком налогов, самолично объезжавшим подданных для сбора даней и поминок (особая форма подати, которую давали князю его дружинники), не только главным и верховным судьей своего народа, но и главным сберегателем его моральных устоев — главным сберегательным святынь своего государства. Естественно, его столица была и религиозным центром княжества. И когда в кодские земли стало проникать, точнее, усиленно насаждаться, христианство, то первая церковь — храм во имя Животворящей Троицы, тоже была поставлена в Кодском городке. Здесь же обретался и священник с притчем. Но поскольку остяки неохотно переходили в веру поработителей, упорно оставаясь в "поганых язычниках", и новокрещенные среди них насчитывались буквально единицами, то в этом же городе жил долго и главный шаман княжества, неподалеку от православного храма располагалась и самая почитаемая кодская "кумирия", где совершались языческие обряды.

Такое положение сохранялось долго еще после присоединения кодских земель к Московскому государству.

И — характерная для того времени кодская реальность.

Кодские князья были властителями в практически моноэтническом "остяцком" государстве. Естественно бы было предположить, что они единокровны со своими соплеменниками. Но, как показывает анализ, проведеный С.В.Бахрушиным по материалам русских переписей кодского населения в 1631 году, они были практически чужеродны для своих подданных. Перепись эта, дающая по мнению С.В.Бахрушина, весьма точные сведения о составе кодского населения, не позволила ему выявить даже самые слабые признаки родовой связи кодских князей и управляемого ими народа. Этот парадокс отнюдь не единичен в раннем средневековье. Аналогию подобной ситуации мы находим и у дальних западных соседей остяков — славян, которыми тоже правили инородные — варяжские — князья.

И русские летописи, и многочисленные документы московского "Сибирского приказа" свидетельствуют, что весьма важной стороной жизни населения Кодского княжества были почти не прекращающиеся военные действия — либо они наскакивали на соседние княжества, либо тамошние ватаги набегали на кодскую территорию. Причем в характере, так сказать направленности этих военных конфликтов, резко отличаются два периода — до и после русской колонизации кодского населения. До присоединения к Московскому государству главным поводом к войнам задиристых кодских обитателей были неуемные их претензии на земли соседствующих народов. Причем была создана и основательная теоретическая база под такое их поведение. В главных своих тезисах эти идеи кодских правителей прямо предвосхитили получившие широкое распространение и ставшие особенно популярными в наши дни теории о праве, причем неоспоримом, природном праве народов на свое "жизненное пространство", объем которого каждый народ вправе определять себе сам. Приведем образчик подобных "теоретических" построений, процитировав отрывок из челобитной, поданной кодскими остяками московскому царю: "Живем мы край Оби реки, все по берегу, кормимся рыбою, а отхожих, государь у нас от реки в гору промыслов и речек нет, а вверх идучи Обью рекою, все пришли болота и тундры, а по тундрам все кочевная самоядь, а по другую сторону Оби реки кондинские остяки и пелымские вогуличи, и нам, государь, промышлять негде..." Из такой невыносимой для кодских жителей ситуации им виделся только один исход — отвоевать себе места для промысла у соседей, которым они, конечно же, не столь необходимы. Вдохновленные созданной ими "передовой теорией", кодские обитатели исстари вели почти не прекращающиеся стычки с соседями. На севере объектами их набегов были поселения и кочевья тундровой самояди (ненцев), на юге и западе они опустошали территории вогульских княжеств. Но и единоплеменникам своим из других остяцких княжеств Зауралья воинственные кодцы спуску не давали. Не убоялись они трепать и русские поселения, едва они завелись на Урале. Сосвинские остяки жаловались в Сибирский приказ в 163 7 году:"... от тех кодских остяков, от их воровства, не будет никаких русским людям и им, остякам, проезду..."

Это и понятно — военная добыча (пленные, награбленное имущество) издавна были существенной статьей доходов кодских князей, поскольку именно они забирали себе большую часть военных трофеев и с годами они только приохочивались к такому способу приобретательства богатства.

Но именно русским удалось найти управу на воинственных кодов. И то не сразу. Ивану Третьему до поры было не до них — более серьезные враги тревожили пределы Московского государства — новгородцы, ливонцы, татары с Казани и Крыма. И до времени он вынужден был ограничиваться небольшими экспедициями "на Куду". Но едва он развязал себе руки победами над татарами и новгородцами, сразу же отправил мощное пятитысячное войско под водительством прославленных военачальников князей Симеона Курбского, Петра Ушатого и Заболоцкого-Вражника покорять драчливых кодских остяков. Да и то сказать, они изрядно досаждали жителям северо-восточных окраин Московии — пермякам и вымичам. Особенно конфликтными выдались 1484 —1485 годы, когда, как свидетельствуют летописи, "большой" кодский князь Молдан, решил жестоко отомстить русским за унижения своего поражения от рати князя Федора Курбского в 1483 году, последовавшего затем пленения и уничижительной милости царя, отпустившего его вассалом владеть доставшимися от предков землями и городками. Неприятности, чинимые кодскими остяками, и понудили Ивана III направить в 1499 году сына Князя Федора Симеона Курбского окончательно решить "кодский" вопрос. Умелые воеводы великого князя московского с блеском исполнили его поручение. Они наголову разбили — причем после тяжелейшего зимнего перехода на лыжах суровых скалистых кряжей Североуральских хребтов—ополчения остяцких и вогульских княжеств и принудили, в числе прочих, кодских правителей подписать договор о вступлении их земель под протекторат великого князя московского.

Но и этот кровавый урок не пошел Коде впрок.

Едва-едва они смогли залечить свои раны, как вновь принялись за старое — наскакивать на земли соседей, грабить их, уводить к себе женщин и рабов. И буквально вплоть до Ермаковых побед кодские ватаги не давали жить российским, в частности строгановским поселениям, немилосердно грабя их при каждом "удобном" случае. И Ермаку кодексе население противостояло буквально до последней возможности. Кодские воины участвовали во всех сражениях с казаками на стороне сибирских татар. Кучум не случайно в знак признания заслуг князя Алача в совместной борьбе с ватагами Ермака после битвы, в которой погиб отважный атаман, преподнес кодскому князю, при дележе захваченной добычи, Ермаков панцирь.

Пришедшие по следу Ермака регулярные московские войска быстро помогли определиться кодским князьям — на чьей стороне им теперь надлежит стоять. Именно с этих пор начался отсчет второго этапа направленности военных действий кодских дружин — они стали деятельными помощниками московских правителей в их устремлениях захватить и покорить всю Сибирь.

Следует сделать небольшое отступление. Отнюдь нельзя утверждать, что кодские жители и их князья так уж сразу отказались от своих былых привычек. История покорения Кодского княжества была не столь проста. Не раз его жители пытались вернуть княжеству независимость. Один из первых заговоров против московских поработителей возник в начале семнадцатого века. Его возглавила жена князя Игичея (сына князя Алача) Анна Пуртеева. Как пишет С.В.Бахрушин, "энергичная, властная и решительная, она в 1609 году задумывает воспользоваться смутой на Руси для восстановления независимости Коди, вступает в сношения с вчерашними врагами, с кондинскими вогуличами, с обдорским князем Мемруком, призывает к восстанию белогорских и сосвинских остяков, рассылает по остяцким волостям "изменную стрелу" с мистическими зарубками, этот языческий символ войны: "со всеми остяками идти было... к Березову городу войною в осень, как будут темные ночи."

Заговор не удался...

В последний раз попробовали кодские остяки вспомнить свою былую независимость в 1662 году, когда они примкнули к общему замыслу всех березовских остяков, имевшему целью восстановить самостоятельность остяцких княжеств. Кодские остяки совместно с казимскими должны были подстеречь и перебить русских служилых по пути из Березова в Тобольск. Заговор был раскрыт, и несколько кодских остяков было повешено... С тех пор больше никогда не возникало речи о возрождении самостоятельности Кодского княжества, и оно становится заурядной остяцкой волостью в составе Московского государства. Правда до 1643 года кодские князья сохраняли свои вотчинные права в обмен на обязательства "службы служити" московским государям. С конца шестнадцатого века московские властители умело использовали и новообретенные земли кодских остяков и их веками выпестованную воинственность и боевую сноровку. С этого же времени кодексе население стало платить довольно стабильный ясак Москве ценными мехами (соболями, чернобурками и красными лисами, белками), а кодские военные формирования начали принимать участие во многих походах московских войск, особенно на уральских и сибирских землях. В делах Сибирского приказа сохранились документы, достаточно полно освещающие роль кодских воинов в начале русской колонизации Зауралья и Сибири. Вот текст одной из челобитных кодских остяков, датированной 1649 годом: "С прошлых, государь, годов, с Ермакова взятья Сибири блаженной памяти при великом государе царе Иване Васильевиче и иным государямцарям служили мы, холопы твои, с кодскими князьями, со князь Игичеем Алачсвым, и со князь Онжею, и со князь Чумеем, и с детьми их, и со внучатами: отцы наши и братья и мы города и остроги по всей Сибири ставили и на твоих государевых изменников и ослушников, на колмацких людей и на татаровей, и на остяков, и на самоядь, на тунгусов и буляшских людей, и на всяких ослушников служили мы, с березовскими и тобральскими казаками за один ходили..." В тексте другого документа остяки подчеркивают, что служба их московскому государю была отнюдь не легкой: "...и кровь проливали и головы свои складывали исстари, от Сибирского взятья..."

С.В.Бахрушин, подводя итоги обзору документов того времени, констатирует: "Крупная роль кодских остяков в деле покорения Сибири не подлежит сомнению. При содействии, а может быть, по инициативе князя Игичея было завершено покорение Пелымского княжества завоеванием в 1594 году Большой Конди, причем им были взяты в плен кондинский князь Агай и его семья. Им же было предпринято в девяностых годах несколько походов, совместно с русскими, для завоевания верхнего течения Оби, Сургута и Нарыма. Особенно были незаменимы услуги, которые оказали князья Алачевы при завоевании низовьев Оби и соседних с Обью остяцких княжеств. В 1593 году князь Игичей и его люди с Никитою Трахавиотовым "на Березове город ставили". Он же ходил походом на обдорских остяков и покорил их русским. По смерти его в 1607 году "... как отложился было князь Василий Обдорский", снова был послан, под командой березовского служилого человека Ивана Рябова, отряд кодских остяков, которые захватили в плен обдорского князя и его сына, а также его союзника, ляпинского князя Шатрова Лугуева, доставили их на Березов (оба пленника были тут же и повешены скорым на расправу воеводой. —Л.С.) и привели обдорских остяков "под царскую высокую руку".

Московское правительство очень ценило и берегло кодских князей. Долго они были ему не только полезны, но и необходимы. При недостатке собственного контингента ратников остяцкое вспомогательное войско человек в 100 — 200 являлось очень существенной вспомогательной силой. Целый ряд походов кодские остяки совершали, хотя и под командой русских начальников, но одни, "без русских служилых людей"; в тех случаях, когда они шли совместно с русскими служивыми людьми, их участие было все-таки очень крупное: так, в экспедиции С.Новацкого на 50 русских приходилось 40 остяков. По своему знанию местности, по привычке действовать в чужих для русских географических условиях, они были незаменимы в походах "в дальние тундры, куда и позднее русские проникали только случайно".

Таким образом, резюмирует С.В.Бахрушин, завоевание Оби и ее притоков произведено было в значительной степени посредством вооруженных сил кодских князей.

Но не только этим служили кодцы русским. Их труды оказались весьма необходимы при закреплении завоеванных территорий, при строительстве на них укрепленных форпостов, при дальнейшем продвижении русских за Енисей. Документы Сибирского приказа бесстрастно свидетельствуют, что "в 1618 году князь Михаил Алачев по распоряжению из Тобольска посылал под командою Черкаса Рукина двадцать человек остяков "в тунгусы" на Маковский волок ставить острог; из острога Петр Албычев посылал их на тунгусских людей, на князька Данупа; в следующем году из Тобольска опять потребовали посылки 10 человек "в тунгусы": из Маковского они ходили с Максимом Трубчаниновым на Енисей ставить енисейский острог. Несколько раньше, в 1604 году, кодские остяки посылались под начальством сотника Черкаса Рукина и князя Онки ставить Томский город. Наконец, в 1627 году, в экспедиционном отряде Самсона Новацкого, посланного из Тобольска через Мангазею в Нижнюю Тунгуску "на государевых изменников" — тунгусов и гуляшей, принимали участие сорок остяков князя Михаила; поход продолжался три года".

Конечно, приведенный перечень воинских экспедиций кодских ватаг далеко не исчерпывающ. Но и он помогает представить их роль в русском завоевании Сибири. Ведь "войско, которое выставляли кодские князья, численностью было по тогдашним условиям очень значительно. Князь Михаил утверждал, что с его отцом "людей его двора, служилых и ясачных ходило 300 человек". Более точные сведения говорят об отрядах в 100,150,200 человек. При князе Михаиле, по его словам, посылались только небольшие отряды в 40 — 50 человек".

Можно считать твердо установленным, что кодские остяки помогали русским, причем помощь эта была весьма существенна, при возведении городов и острогов Сибирских — Березова, Сургута, Томска, Нарыма, Маковского, Енисейского и Кетского острогов.

Иногда кодские воины использовались тобольскими воеводами и в качестве своеобразных внутренних войск по охране порядка. К примеру, в 1620 году им было приказано организовать поимку ссыльных, пытавшихся сбежать в Россию через Уральские горы.

Итак, мы видим что Кодексе княжество было весьма военизированным и воинственным государственным образованием. А, если верить Марксу, такие человеческие сообщества, как правило, обладают и высокой социальной организацией. Кодцы не стали исключением. С.В.Бахрушин, ряд других исследователей отмечают глубокую дифференциацию кодского населения по правам и уверенно выделяют четыре главных социальных слоя, на которые было расчленено кодексе общество — княжеский род, служилые остяки, ясачные остяки, рабы.

Первым кодским князем, "официально" утвержденным московским правительством в его владетельских правах на древнюю его же вотчину на условии принять положение московского вассала, был Алач. По смерти Алача кодским властителем стал его сын Игичей. Игичей умер сравнительно молодым, и воспреемником его на престоле оказался малолетний сын Михаил. Править княжеством до его возрастания стала вдова Игичея Анна на правах опекунши своего сына. Кстати, как свидетельствуют документы, Анна не растерялась и показала себя весьма волевым и авторитетным правителем. Она сумела проявить себя не только как умелый хозяйственник, ни в чем не уступавшая правителям-мужчинам — самолично ездила собирать ясак, выколачивать задолженности в казну из подвластных земель, выгодно проворачивала различные торговые операции, но и оказалась высоко авторитетным политиком на всем западносибирском пространстве. Выше мы уже упоминали, что именно Анна стала душой заговора коалиции зауральских князей против русского владычества. А когда заговор провалился, Адна сумела отделаться только краткосрочной отсидкой в Москве и вскоре снова возвратилась в свои владения. Явно восхищенный этой яркой женщиной, С.В.Бахрушин даже написал некий панегирик кодским княгиням, утверждая, что ".. .среди сменяющихся членов кодского княжеского дома более яркие и сильные фигуры представляют именно женщины, у них много энергии и много инициативы. Вдова князя Алача, Анастасия, первая в княжеской семье приняла христианство и, по-видимому, повлияла в этом отношении на своих сородичей, даже на своего сына Игичея, выразившего было согласие креститься (напрашивается прямая аналогия с киевской княгиней Ольгой, не правда ли?—Л.С.). Другого рода женщиной была жена самого Игичея Анна Пуртеева. Энергичная, властная и решительная... при сыне и внуке она продолжала играть первенствующую роль и, когда в 1640 году в Москве было решено покончить с Кодою, то обвинения во всевозможных религиозных и политических преступлениях были возведены не только на одного безличного князя Дмитрия, но и на его умную и властную бабку, которая, в сущности, управляла за своего внука, как в первое время после смерти Игичея она же совершенно заслоняла своего сына, князя Михаила..."

В документально зафиксированное время кодский княжеский дом представлял обширное родственное гнездо, поскольку князь Алач оставил довольно многочисленное потомство. Но в семье неукоснительно соблюдалась главенствующая роль его потомков по прямой линии (от отца к старшему сыну и так далее). Правда, в 1606 году была сделана попытка династического переворота. Двоюродный брат Игичея Онка Юрьев добился было в Москве указа о передаче ему должности и доходов "главного" кодского князя. Но реализовать этот указ в практику Онке не удалось — мать малолетнего законного наследника престола Анна оказалась ему не по зубам. Умные и решительные ее действия, умело использованные связи в Тобольске и Москве помогли ей сохранить кодский престол за собой, своим сыном и внуком, которому и выпала судьба стать последним правителем Кодского княжества.

Кодексе княжество и, соответственно, кодская правящая династия, были упразднены указом 1643 года, когда московские правители перестали видеть нужду в кодских ополченцах при освоении Западной и Центральной Сибири — ее просторы были уже заставлены русскими городками и острогами, в них прочно утвердились московские воеводы, и воинские формирования инородцев в этих условиях становились не только не нужны, но и опасны — поддерживали у своих князьков иллюзию равноправных союзнических отношений с московским царем.

"Класс служилых остяков, все коренное население собственно Коди... жители первоначальной вотчины князей Алачевых... — были, по С.В.Бахрушину, своеобразная военная аристократия, племя победителей и завоевателей..." (Не правда ли, сама собой напрашивается аналогия варягов среди славянских племен). Они не платили обязательной подати князю в виде ясака. Их взаимоотношения с княжеским домом складывались в ином ключе — они были обязаны нести воинскую службу в интересах князей Алачевых, составляя и его постоянную дружину, несущую охранную службу в княжеской резиденции и других городах, и ополчение, когда князю вздумывалось воевать с соседями. Для служилого остяка было священным долгом прибыть по первому зову князя на его двор для участия в военных действиях. Из арсеналов князя в его столице они немедленно получали воинскую справу — панцири, шеломы, луки, другое необходимое оружие, а также деньги, провиант и необходимый в походах хозяйственный инвентарь — котлы, топоры, даже собак для ведения промыслов по пути. После вхождения Коды в Московское государство положение этого класса поначалу совсем не изменилось. В делах Сибирского приказа сохранилась следующая челобитная служилых остяков русскому царю: "Князья Игичей и Онка и Чумей Алачевы и дети их нас на твои государевы службы отпущающи, запасом и деньгами и всякою ратною сбруею, пансырями и шеломами и добрыми собаками звериными сподобляли, и мы... многих твоих государевых изменников и непослушных людей иноземцев побивали и в полон жен и детей их имали и, деля тот полон по себе и приходя со службы в кодские городки, князьям, князь Игичею с братьею и детям их после их, князей, и внучатам Алачевым в почесть ясырем и лучшим зверем били челом и тем княжие подъемы окупали". Очевидно, что князьям доставалась и лучшая, и большая доля добычи. Но не всегда такой дележ добычи устраивал воинов, рисковавших своими головами и перенесших немалые тяготы, но получавших несоразмерно малую часть добычи. На этой почве между князем и его дружиной часто возникали ожесточенные споры. В 1636 и 1637 годах подобные споры переросли в открытое восстание дружинников против князей Алачевых. Еле-еле удалось их тогда усмирить.

Но не всегда же воевали служилые остяки. Были и у них передышки в ратной службе. Князья Алачевы и тут не оставляли их своим вниманием. Если дружинник не нес ратную повинность, за это время он обязывался одаривать князей за покровительство своеобразным видом дани — полудобровольными "поминками" в виде обусловленного числа шкурок белок, сухой рыбой, рыболовными снастями и крапивой для выделки полотен.

По материалам переписи 1631 года всего служилых остяков в Кодском княжестве насчитывалось 138 человек. Год был мирным, и на княжеской службе находились 16 человек. Остальные отплачивались "поминками".

Значительная часть населения Кодского княжества платила князю обязательную подать —ясак. Это были достаточно бесправные потомки более слабых соседних владений, где правили князья Алачевы. Ясак выплачивался в виде обязательных поставок собольих и беличьих шкурок. Кроме того, ясачные остяки должны были отправляться на княжий промысел, для чего князь выдавал им необходимый инвентарь. По переписи 1631 года такой ясак выплачивало около сотни остяков. Но среди ясачного населения были и такие, кто из-за бедности или болезненности не мог платить регулярную дань. Такие попадали в кабалу к князю и были заняты на сезонных работах по усадьбе и в обширном княжьем хозяйстве. Примерный перечень их обязанностей донес до нас следующий документ Сибирского приказа, где сказано, что они должны были "... дрова сечь в лесу и ко двору волочить и всякий хоромный лес добывать и проводить ко дворе же, сена ставить по 15 00 копен и больше на год, и то-де сено ко двору же волочить и во дворе работать на всякий день непрестанно..." Такого населения было тоже достаточно в Кодском княжестве. Кстати, в их число могли попадать и служилые остяки, изувеченные в сражениях.

Наконец, в Коде, как и в других остяцких княжествах, существовало самое обычное рабство. По переписи 1631 года в княжестве насчитывалось около восьмидесяти рабов-мужчин.

Главным поставщиком рабов в княжество являлись конечно, воины. Во время своих военных экспедиций, причем независимо, когда это было — до или после русской колонизации, кодские остяки обязательно уводили к себе много пленников, особенно женщин и детей, Кондинские вогуличи направили в 1600 году московскому царю не челобитную — прямо крик души — на обиды, которые они терпят от набегов вредоносных соседей, кодских остяков: "...жены их и дети и людей емлют к себе в юрты... в холопи... и иные-де жены их, и дети, и сестры, и братья, и племянники у князя Игичея и у его людей в их волостях служат в холопях шесть лет, и, живуч-де у него и у людей его с работы и с нужы, и с голоду, и с наготы, и босоты в конец погибли и помирают нужною смертью..." Так же уводили людей в рабство кодские воины и из соплеменных княжеств. Как свидетельствуют материалы Сибирского приказа, кодичи во время похода на нарымских остяков тоже немало у них поживились, и "жен их и детей в полон поймали".

Другим источником поступления рабов в богатые хозяйства была... продажа детей и женщин обедневшими вконец отцами семейства своим более зажиточным сородичам. В челобитной Михаилу Федоровичу сургутские остки писали: "на нам был голод великий с осени и до весны... с голоду ели человечину и собаки, а иные ясачные люди женишка свои и детишка на корм продавали в холопы..." Такое случалось и у кодских остяков. Немало рабов приобреталось и на торгах с самоедами.

Социальная дифференциация естественно возникала на базе имущественной дифференциации кодских жителей, которая возникла, в свою очередь, на достаточно развитом хозяйстве, не только же на войнах.

Хозяйственная деятельность остяков Коди определялась, прежде всего, местом их обитания. А они расселялись по берегам многоводной, рыбообильной Оби. Освоили они и не менее богатые рыбой многочисленные протоки и притоки этой великой сибирской реки. Естественно поэтому, рыба и сделалась главным объектом их промысла и составляла основу их рациона. Более того, рыба поставляла кодским остякам и основные компоненты для составления их гардероба. Столь существенные особенности в формировании меню и гардероба сохранялись у остяков еще долго после присоединения их земель к Московскому государству. Рыбой они запасались, уходя на промысел в дальние урманы или собираясь воевать далеко от дома, рыбой они платили ясак своим князьям, рыбой торговали. Запасы рыбы даже определяли — смогут ли остяки расплатиться с государем московским. В одной из своих челобитных они прямо так и заявляют: "...а окроме рыбных запасов у нас, сирот твоих, иных запасов никаких не живет, а место у нас бедное, пашен и скота у нас никакого нет, кормимся рыбешкою, и твоего, государь, ясаку промышлять без запасу на лес ходить несем".

Вот что свидетельствует Новицкий, очевидец, посетивший остяцкие земли в восемнадцатом веке и оставивший нам ценнейшие наблюдения над их тогдашним бытом в "Кратком описании о народе остяцком": "...И не только ради прокормления своего рыбу ловят, но и платье себе делают, и сапоги, и шапки; а шьют их рыбьими жилами... Бедные люди... ходят зимою и летом в рыбных кожанишках". О том же свидетельствует и путешественник Спафарий, поразившийся, что остяки-бедняки "... и зимнего времени лютость тягчайших мразов претерпевает в кожане" из рыбы.

Рыболовство как основной вид хозяйственной деятельности диктовало кодским остякам и соответствующий образ жизни. По наблюдениям Палласа "для рыбных ловель остяки принуждены летом кочевать с места на место, смотря по местам рыбой изобильным; однако везде и при сих местах имеют они зимовья, в коих прежде живали и в коих в таких случаях обитали".

Второе по значимости в занятиях остяков место занимал звериный промысел. Хотя кодские жители и писали в челобитной 1650 года, жалуясь на свою долю русскому царю Алексею Михайловичу: "... леса выгорели и запустели, и зверя никакого нет, а ходим мы на лес промышлять в дальние места недель по десять и больши..." и дрались они ожесточенно за право промышлять в тех или иных местах, но охоту не бросали — надо же было как-то добывать мягкую рухлядь платить ясак. Да и князья никогда бы не позволили им прекращать охоту — за добычной сезон старательный охотник мог принести в его хранилища до пятидесяти сороков соболей. А это очень дорого тогда стоило на российских рынках.

Но остяки уже тогда поняли, что одна охота не сможет быть стабильным источником поступления мягкой рухляди. Наиболее дальновидные из них непременно приносили из леса лисят, соболят и растили их в клетках. Так у них успешно развилось промысловое звероводство. Кстати, немаловажным доводом в пользу развития этого промысла было то, что выращенные таким образом звери обладали более качественными пушистыми шкурками.

Особой статьей занятий была охота на водоплавающую дичь... И здесь к добытому относились рачительно. Не только мясо убитых птиц шло на остяцкие столы, но и шкуры выделывались для изготовления одежды...

Шел на остяцкий стол и всякий растительный подбор — шишки, ягоды. Особенно остяки ценили "корень белый сусак", который, собрав летом, старательно сушили, а зимою готовили из него остяцкий хлеб.

В остяцких городках жили и умелые ремесленники.

Естественно, первым ремеслом считалось искусство обработки рыбьих шкур. Новицкий с восхищением наблюдал, как умельцы выделывали рыбьи шкуры: "с налима... тожде с осетра и стерлядей одерше кожу, только трудами своими умягчевают... проделывают рыбьи кожи рыбьим жиром, аки ровдугу мягкостью, которые отнюдь дождя не боятся. Яко могут все одеяние из них пошити; обще же из налимьей кожи — кожаны, с иных же чулки, сапоги себе утворяют..."

Не менее умело обрабатывали остяки и звериные шкуры, осторожно соскабливая мездру костяными скребинцами.

У остяков было развито и специфическое северное ткачество.

Основным сырьем для этих рукодельников служила не конопля, как у русских людей, а... крапива. И из стеблей этой самой крапивы они столь ловко выучились ткать холсты, что из получаемого полотна изготовляли франтоватые рубашки, в которых, изобретательно изукрасив их причудливыми "пестротами", затейливыми узорами, щеголяли модницы из бедных остяцких семей.

Естественно, крапивные рубашки да рыбьи меха шили себе преимущественно в малоимущих семьях. Князья и дружинники имели возможность приобрести или награбить одежду и обувь из настоящего меха и из шелков и дорогих полотен. Естественно, они не только украшались сами, но и жен своих обвешивали драгоценными украшениями. Да и дома их ломились от злата-серебра. Так у кодского князя Михаила только сосудов серебряных позолоченных в кладовой при столовой стояло 800 штук.

Таким было Кодексе княжество в середине второго тысячелетия по Рождеству Христову. Энергичное, воинственное население, устойчивое правление, эффективное хозяйство, непростые отношения с соседями.

И весьма непростые отношения с Московским государством.

Так, в 1483 году приходил в Москву от кодских князей и "от всея земли Кодские и Югорские" князь Питкей ходатайствовать об освобождении взятых в плен князя Молдана и его товарищей. В 1485 году при посредничестве пермского владыки кодские князья заключили под Вымским городком мир с вымскими князьями и с вычегодцами, скрепленный с обеих сторон торжественной клятвой. Этим же договором был скреплен оборонительный союз кодских остяков с обдорцами...

С семнадцатого века Кодского княжества больше не существует. Его земли постепенно стали рядовой волостью Московского государства, а сейчас — Октябрьским районом Ханты-Мансийского округа. О бытовавшем здесь мире сегодня напоминают лишь старинные документы, археологические раскопки да имена некоторых поселений, сохранившие названия давно исчезнувших кодских городков — Карымкары, Нангакар... И очень мало осталось коренных остяков — исконных обитателей этих мест.

 

Вверх

Copyright © 2000 Ural Galaxy